Так вот. Прошу понять, что содержание книжки, которая представляет собой максимальное сжатие, или до одних чисел, всех человеческих дел (мы не знаем ни одного более эффективного способа сжатия каких бы то ни было явлений), невозможно изложить. Однако эта книжка сама является экстрактом, максимальным сокращением человечества. В рецензии невозможно даже упомянуть самые примечательные разделы. Душевные болезни: оказывается, что сегодня сходит с ума за минуту больше, чем в целом жило на Земле всех людей более десяти поколений тому назад. Это как если бы все тогдашнее человечество сегодня состояло бы из безумцев. Заболевания, связанные с новообразованиями, которые я, работая по моей первой врачебной специальности, назвал "соматическим безумием", то есть самоубийственным обращением тела против самого себя, являются исключением из правила жизни, ошибкой ее динамики, но это исключение, схваченное статистикой, этот громадный молох, эта масса раковых тканей, подсчитанная за минуту, является как бы свидетельством слепоты процессов, которые и призвали нас к существованию. Рядом, несколькими страницами дальше, находятся вещи весьма невеселые. Разделов, посвященных актам насилия, произвола, сексуальным извращениям, странным культам, мафиям, союзам не коснуться даже словом. Картина того, что люди делают с людьми, чтобы их терзать, унижать, уничтожать, эксплуатировать в болезни, в здравии, в старости, в детстве, с увечьем и делают это безустанно, каждую минуту, может заставить остолбенеть даже присяжного мизантропа, которому казалось, что никакая человеческая низость ему не чужда. Но хватит об этом.
Была ли эта книжка нужна? Член Французской Академии написал в газете "Монд", что она была неизбежна, что она должна была появиться. Наша цивилизация, писал он, которая все примеряет, подсчитывает, взвешивает, нарушает любые заповеди и запреты, хочет все знать, но будучи все более многолюдной, становится таким образом все менее ясной для самой себя. Ни на что она не бросается с таким ожесточением как на то, что все еще оказывает ей сопротивление. Ничего нет, следовательно, удивительного в том, что она захотела иметь собственный портрет, такой точный, какого еще не было, и такой же объективный -- ведь объективизм это требование рассудка и времени -- таким образом, дело за технической модернизацией, она получила снимок, как это делается репортерской камерой: моментально и без ретуши. Уважаемый академик заменил вопрос о необходимости Одной минуты уходом от вопроса: она появилась, потому что, будучи плодом своего времени, должна была появиться. Вопрос, однако, остается. Я заменил бы его более умеренным: в самом ли деле эта книжка показывает то, что как целое человечество не годится для показа? Статистические таблицы играют роль замочной скважины, а читатель подобно Пипингу Тому (англ. -- чрезмерно любопытный человек) подсматривает за гигантским, нагим телом человечества, занятым своими повседневными делами. Через замочную скважину невозможно увидеть всего сразу. И что, возможно, важнее, подглядывающий становится как бы с глазу на глаз не только со своим видом, но и с его судьбой. Необходимо признать, что Одна минута содержит в себе массу поразительных антропологических данных в разделах посвященных культурам, верованиям, ритуалам и обычаям, ибо хотя это и набор цифр (а может быть именно поэтому), они показывают поразительное разнообразие людей, при тех же самых анатомии и физиологии. Удивительно, но невозможно пересчитать количество языков, которые используют люди. Неизвестно точно, сколько их существует, известно только, что больше четырех тысяч. Все языки не идентифицировали даже специалисты, и по данному вопросу трудно получить точный ответ, потому что некоторые языки малых этнических групп вымирают вместе с ними, и, кроме того, языковеды ведут споры о статусе настоящих языков. Одни присваивают этот статус диалектам и говорам, а другие только отдельным таксономическим единицам. Но таких мест, в которых Джонсоны признают необходимость капитуляции в вопросе подсчета всевозможных данных за минуту, не много. Не смотря на это никакого облегчения не испытываешь именно в этих местах, по крайней мере я не испытал. У данного предмета имеется свой философский корень.
В одном элитарном немецком литературном периодическом издании я встретился с критикой Одной минуты, написанной одним разгневанным гуманистом. Книжка изображает человечество чудовищем, так как возводит гору мяса и тел, крови и пота (измерения действительно охватили, кроме дефекации и менструальных кровотечений, разные виды потовыделений, так как по разному потеет человек, охваченный ужасом и тяжело работающий), предварительно ампутировав этим телам головы. Ведь духовная жизнь не равняется ни количеству книжек и газет, которые люди читают, ни количеству слов, которые они произносят за минуту (это число астрономическое). Числовые сопоставления театральной и телевизионной посещаемости с величинами смертности, потока семяизвержений и т.п. вводят в заблуждение, причем заблуждение чрезвычайно грубое. Ни оргазм, ни кончина не представляют собой явления особенные и исключительно человеческие. Мало того, они содержательно исчерпываются в пределах физиологии. Данные же специфически человеческие, такие как психическое содержание, не только не исчерпываются, но даже не приняты во внимание среди данных о тиражах газет или физиологических актов. Это как если бы кто-нибудь выдавал температуру тела за температуру любовных чувств, а под заголовком "акты" поместил рядом акты как фотографии голых людей и как акты пламенной веры. Этот категориальный хаос не случаен, так как авторы в основном старались шокировать читателей пасквилем, составленным из статистики. Это унижение градом цифр всех нас. Быть человеком это значит прежде всего иметь духовную жизнь, а не анатомию, которую можно складывать, делить и умножать. Тот же факт, что не удается измерить духовную жизнь и охватить ее какой-нибудь статистикой, происходит из ложных притязаний авторов на то, что они составили портрет человечества. В бухгалтерском разделении человечества на части по занятиям, чтобы они соответствовали рубрикам, видна старательность патолога, расчленяющего трупы, и, пожалуй, злость. Ведь среди тысячи слов предметного указателя вообще нет такого как "человеческое достоинство".
Философский корень, о котором я вспомнил, вызвал также и другую критику. У меня создалось впечатление (добавлю это в скобках), что Одна минута привела интеллектуалов в состояние некоторой паники. Они считали, что вправе обходить молчанием такие продукты массовой культуры как Книга рекордов Гиннеса, но Одна минута вбила им клин в головы. Рассуждали о том, правда ли, что хитрые Джонсоны подняли свою книжку на значительную высоту только благодаря ученому и методическому введению. Они также предвосхитили много упреков, ссылаясь на современных мыслителей, считающих правду главной ценностью культуры. А раз так, то дозволена, и, даже, необходима любая правда, в том числе самая унизительная. Итак, критик-философ сел на того высокого коня, стремя которого держат Джонсоны, и сначала правильно их оценил, а затем уничтожил.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
