II
Вскоре после атомного уничтожения Хиросимы и Нагасаки американские ученые основали ежемесячник "BULLETIN OF THE ATOMIC SCIENTIST" (Бюллетень ученых-атомщиков) и на его обложке поместили изображение часов, стрелки которых показывали без десяти двенадцать. Шесть лет спустя после первых успешных испытаний водородной бомбы они перевели стрелку на пять минут вперед, а когда и Советский Союз стал обладателем термоядерного оружия, минутная стрелка приблизилась к двенадцати еще на три минуты. Ее следующее передвижение должно было означать гибель цивилизации в соответствии с провозглашенной "Бюллетенем" доктриной: "ONE WORLD OR NONE"(Один мир или никакого - англ.). Считалось, что мир или объединится и уцелеет, либо неизбежно погибнет.
Ни один из ученых, прозванных "отцами бомбы", не предполагал, что, несмотря на нарастание ядерных арсеналов по обе стороны океана, несмотря на размещение все больших зарядов плутония и трития во все более точных баллистических ракетах, мир, хотя и нарушаемый "обычными" региональными конфликтами, просуществует до конца столетия. Ядерное оружие внесло поправку в известное определение Клаузевица ("война есть продолжение политики другими средствами") -- нападение заменила угроза нападения. Так родилась на свет доктрина симметричного устрашения, впоследствии названная просто "равновесием страха". Эту доктрину различные американские администрации выражали при помощи разных аббревиатур. Например, MAD (Mutual Assured Destruction -- взаимное гарантированное уничтожение), доктрина, которая основывалась на так называемой Second Strike Capability -- способности нанесения ответного удара подвергшейся нападению стороной. На протяжении десятков лет словарь уничтожения пополнился новыми терминами. В него вошли такие понятия, как All out Strategic Exchenge, то есть неограниченный обмен ядерными ударами; ICM (Improved Capability Missile -- Ракета повышенной эффективности (англ.)); MITRV (Multiple Independently Targeted Reentry Vehicle -- Разделяющая головная часть с индивидуальным наведением боевых элементов на цели (англ.)), то есть ракета, выстреливающая одновременно несколькими боеголовками, каждая из которых направляется к своей заранее намеченной цели; PANAID (Penetration Aids -- Средство обеспечения прорыва (англ.)), то есть отвлекающие устройства в виде ложных ракет-приманок или боеголовок, ослепляющих радары противника; WALOPT (Weapons Allocation and desired Ground-Zero Optimiser -- Система оптимального распределения оружия по целям (англ.)), то есть ракета, способная самостоятельно обходить противоракеты обороны и попадать в цель с точностью до 20 метров от намеченной "нулевой точки", и т.д.
К числу ключевых понятий относилось время обнаружения баллистической атаки, зависевшее, в свою очередь, от способности распознавания этой атаки; но я не смог бы привести здесь и сотой доли появлявшихся один за другим терминов и их значений.
Хотя угроза атомной войны возрастала, когда равновесие сил нарушалось, и потому, казалось бы, в интересах антагонистов было как раз скрупулезное соблюдение этого равновесия (всего надежнее путем многостороннего контроля), подобный контроль, несмотря на возобновляемые раз за разом переговоры, установить не удалось.
Причин тому было много. Авторы "Систем оружия..." делят эти причины на две группы. К первой они относят навыки традиционного мышления в международной политике. Согласно этой традиции, следует призывать к миру и готовиться к войне, подрывая тем самым существующее равновесие сил вплоть до получения перевеса. Вторую группу причин составляли факторы, не зависевшие от образа мыслей людей в политической или какой-либо иной области. Речь идет о тенденциях развития основных технологий, используемых в военном деле. Любая возможность усовершенствования оружия осуществлялась на практике в соответствии с принципом: "если этого не сделаем мы -- сделают они". Одновременно доктрина ядерной войны претерпевала различные изменения. То она предполагала ограниченный обмен ядерными ударами (хотя никто не знал, что, собственно, могло стать надежной гарантией от уничтожения), то ставила целью полное уничтожение противника (и тогда все его население как бы превращалось в заложников), а то предусматривала уничтожение его военно-промышленного потенциала прежде всего.
Извечное правило эволюции вооружений, правило "щита и меча", все еще сохраняло свою силу. "Щитом" было все более прочное бронирование бункеров, в которых укрывались баллистические ракеты, а "мечом", долженствующим пробить этот щит, -- возрастающая точность попадания головок, а затем наделение их способностью к автономному маневрированию и самонаведению на цель. Что касается атомных подлодок, то здесь "щитом" был океан, а "мечом" -совершенствование способов их обнаружения в морских глубинах.
Технический прогресс в области средств обороны вывел электронные глаза разведки на околоземные орбиты, создав тем самым возможность далекого, глобального слежения; запущенная ракета могла быть обнаружена в момент старта, и это снова был щит, пробить который предстояло новому типу "меча", в виде искусственных спутников, прозванных Killers (Убийцы (англ.)). Они ослепляли "глаза обороны" лазером или уничтожали ядерные ракеты на стадии их полета в надатмосферном вакууме мгновенной лазерной вспышкой огромной мощности.
Но сотни миллиардов, потраченные на возведение новых ярусов противоборства, не могли обеспечить совершенно надежного и потому особенно ценного стратегического перевеса по двум различным, почти не зависящим друг от друга причинам.
Во-первых, все эти усовершенствования и нововведения, вместо того чтобы увеличивать стратегическую надежность -- как в нападении, так и в обороне, уменьшали ее. Они уменьшали ее потому, что глобальная система вооружений каждой из сверхдержав становилась все более сложной; она состояла из множества разнообразнейших подсистем на суше, в океане, воздухе и космическом пространстве. Эффективность этих систем зависела от их суммарной надежности, гарантирующей оптимальную синхронизацию смертоносных действий. Между тем всем системам высокой сложности -- промышленным и военным, биологическим и техническим, перерабатывающим информацию и перерабатывающим материю -- свойственна вероятность сбоя, тем большая, чем больше количество элементов, составляющих систему. Научно-технический прогресс был чреват парадоксом особого рода: чем более совершенные порождал он виды оружия, тем в большей степени эффективность их применения зависела от случайности, не поддающейся точному расчету.
Этот фундаментальной важности вопрос следует рассмотреть подробнее, ибо ученые очень долго не могли вероятностный характер функционирования сложных систем положить в основу любой технической деятельности. Чтобы исключить аварии подобных систем, инженеры закладывали в них запас прочности и предусматривали функциональные резервы: например, резерв мощности или -- при создании первых американских "космических челноков" ("Колумбия") -применяли дублирующие устройства, иногда даже четыре сразу; и в первых "космических челноках" имелось по меньшей мере четыре главных компьютера, чтобы авария одного из них не повлекла за собой катастрофу. Полная безаварийность недостижима. Если система состоит из миллиона элементов и каждый из них может отказать лишь один раз на миллион, причем надежность целого зависит от надежности всех элементов, то в такой системе авария случится наверняка. Между тем организмы животных и растений состоят из миллиардов функциональных частей, тем не менее их неизбежная ненадежность не становится помехой жизни. Почему? Специалисты назвали этот способ конструированием надежных систем из ненадежных частей. Биологическая эволюция борется с аварийностью организмов при помощью множества приемов. Назовем хотя бы некоторые из них: способность к самоисправлению, или регенерация; дублирование органов (вот почему у нас две почки, а не одна; вот почему наполовину разрушенная печень продолжает функционировать в качестве главного химического преобразователя организма; вот почему в системе кровоснабжения столько запасных путей для крови в виде параллельных вен и артерий); наконец, рассредоточение органов, управляющих соматическими и психическими процессами. Последнее обстоятельство доставило немало хлопот исследователям мозга, которые не могли взять в толк, каким это образом даже тяжело поврежденный мозг способен по-прежнему функционировать, между тем как совсем незначительно поврежденный компьютер отказывается повиноваться программам.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
