— Не закрывай глаза, — сказал Штуба Грассу, — смотри внимательно. Я показываю это кино, чтобы сохранить тебе жизнь.
Из своего угла Гейдрих сказал:
— Уберите свет, очень плохая резкость.
Штуба выключил свет, и стало очень четко видно, как эсэсовцы спустили с поводков доберман-пинчеров, а два других эсэсовца отбежали от своей жертвы, и доберманы бросились на обнаженного мужчину, и он начал отбиваться от яростных собак, которые хотели вцепиться ему в низ живота.
— Собаки натренированы, — пояснил Штуба. — Они хорошо натренированы. Они выгрызают половые органы так, что потом у заключенного остается только один путь: в папскую капеллу — кастратом.
Гейдрих, по-прежнему негромко, сказал из своего угла:
— Поясните ему, что здесь нет звука, я бы очень не хотел, чтобы мы проиграли ему пленку. Он тогда услышит, как тот человек — его же профессии — кричит. Это очень страшно слышать.
— Выключите, — с трудом разлепив окровавленные губы, попросил Грасс. — Не надо. Я знаю, что того человека в Лондоне зовут Дорианом. Больше я не знаю о нем ничего.
— Чем он занимается?
— Не знаю.
— Сколько ему лет?
— Я его не видел.
— Откуда он родом?
— Он живет в Англии, но он не англичанин… Он там работал…
— А где он живет в Лондоне? — спросил Штуба.
— В Лондоне его сейчас нет. Он в Испании.
— У красных?
— Нет, у Франко.
Гейдрих стремительно вышел из кабинета, набрал номер телефона и спросил:
— Шелленберг, скажите, пожалуйста, кто из англичан находится при штабе Франко? Военных там нет?.. Понятно… Журналисты? Сколько? Пятеро? Ясно. Посмотрите, пожалуйста, по своей картотеке, кто из журналистов был у Риббентропа — то ли в этом, то ли в прошлом году. Спасибо, я подожду. И нет ли этого человека сейчас в Испании?
Гейдрих вернулся в кабинет, подвинул стул к стеклянной ванне, в которой лежал измученный Грасс, и спросил его:
— Какое у вас звание?
— У меня нет звания.
— Какое звание у вашего шефа?
— Я ничего больше не скажу.
— Кого вы знаете из военных?
— Никого.
— Из чекистов?
— Я ничего не скажу, — повторил Грасс и закрыл глаза.
Гейдрих обернулся к Штубе:
— Пойдемте-ка со мной.
Они вышли в соседнюю комнату, и Гейдрих сказал:
— Этого парня надо будет в три-четыре дня привести в порядок, а потом вы заберете его в Голландию и там организуете ему автомобильную катастрофу.
— Я не совсем понимаю, обергруппенфюрер…
— Было бы очень плохо, если бы вы понимали все мои планы, Штуба, — улыбнулся Гейдрих. — Вы красиво завязали эту операцию, надо ее так же красиво развязать. Зачем пугать Москву тем, что мы знаем их Дориана? А этот Грасс — возьмите от него все и увезите в Голландию…
Зазвонил телефон. Гейдрих поднял трубку.
— Слушаю. Ясно… Пальма… Так я и думал. Спасибо. Проинформируйте об этом Риббентропа… Хотя нет не надо. Я к вам зайду — побеседуем. Лерсту пошлите шифровку: пусть глаз не сводит с этого нашего «друга». И пусть он организует ему интересные встречи, посмотрим, нет ли у латыша связей. А потом, если интересных связей в Бургосе нет, пусть устроит ему поездку на фронт. Ну, об этом позже. Я у вас буду в восемь.
Бургос, 1937, октябрь
Именно в восемь германский военно-воздушный атташе в Бургосе генерал-полковник Кессельринг устраивал прием.
Лерст, улыбающийся, щеголеватый, веселый, подвел к Кессельрингу Яна.
— Генерал, я хочу представить вам нашего друга, военного корреспондента господина Пальма.
— Я читал ваши статьи, они серьезны и объективны…
— Благодарю вас.
— Никто так не ценит объективность, как солдаты…
— Я убежден в этом, генерал.
Лерст и Пальма подошли к следующей группе военных.
Лерст познакомил Яна с генералом Рихтгофеном.
— Рад видеть грозного вождя немецких асов, — сказал Ян.
Рихтгофен вопросительно посмотрел на Лерста.
— Это наш друг, журналист Пальма.
— Очень рад, господин Пальма.
Лерст отвел Яна в глубину зала, к камину. Он задержался на мгновение возле штурмбанфюрера СС Штирлица:
— Дорогой Пальма, познакомьтесь — это мой помощник, он тоже увлекается индийской филологией.
— Хайль Гитлер! — сказал Штирлиц.
Ян, засмеявшись, ответил:
— Хайль король.
Лерст, Пальма и Штирлиц отошли к свободному диванчику, сели рядом. Лакей принес вина и маленькие бутерброды на черном лакированном подносе.
— «Хайль король» — смешно, — заметил Лерст. — Я понимаю преимущества вашей демократии, но у нас это не может прижиться. Мы знали веймарскую демократию, и весь тот период я могу определить одним словом — беспомощность. А национал-социализм — это динамизм, это концентрация промышленной мощи, это ясная цель. Как результат — мы бьем красных и на земле и в воздухе. И я все чаще и чаще задаю себе вопрос: как можно, с вашей прогнившей системой, бороться с коммунизмом?
— Я восхищаюсь динамизмом Гитлера, — ответил Пальма. — Концентрация мощи — это прекрасно. Но рассейте мои сомнения: временами ваша система напоминает сильный спортивный мотоцикл, а наша система — дилижанс. Чем быстрее мотоцикл движется, тем он устойчивее. Победа — это скорость. Ну а если поражение? Мотоцикл упадет набок. Дилижанс просто остановится. Англия напоминает дилижанс. Она пережила много потрясений, она останавливалась, но не падала.
Лерст закурил:
— С мотоциклом — удачно. Если мы — мотоцикл, то останавливаться в ближайшие годы никак не собираемся.
— И потом мы мотоцикл с коляской, — добавил Штирлиц.
Пальма заметил:
— Ну, разве что с коляской — тогда все меняется.
К Лерсту подошел Хаген, хотел что-то сказать ему, но тот перебил:
— Дорогой Пальма, я хочу представить вам моего второго помощника. Он фехтует значительно лучше меня, зовут его Хаген, и он — отменный спортсмен.
— Когда не пьет слишком много пива, — заметил Штирлиц.
— У вас столько помощников, что мне хочется считать вас не секретарем посольства, а по крайней мере послом, — сказал Ян.
— Всему свое время.
— Мы не спешим, — торопливо сказал Хаген. — Знаете, есть прелестная пословица: «Поспешай с промедлением».
— Хорошая пословица, — согласился Ян.
— Господин Лерст, — шепнул Хаген, — пришла срочная корреспонденция из Берлина. Там есть кое-что для вас.
Лерст поднялся:
— Займите нашего гостя. Нет ничего омерзительнее дипломатических приемов: здесь только шпионам вольготно, а нам, дипломатам, от них жизнь не в жизнь…
Сидевшие рядом в креслах подвыпившие летчики — один немец, другой итальянец — обсуждали преимущества нового «мессершмитта» перед «капрони».
— Хотя это и не патриотично по отношению к моей стране, — говорил итальянский капитан, — но ваш новый «мессер», конечно, значительно лучше. Ваши летчики, видимо, несколько хвастают его скоростью, но скорость тем не менее поразительна. Жаль, что вы его скрываете даже от нас. Хоть бы не хвастали тогда…
— Мы, немцы, — ответил подполковник «Люфтваффе», — при многих наших недостатках, лишены одного: мы не хвастуны.
Ян, рассеянно обернувшись, заметил:
— Это к вопросу о том, что человеческие недостатки есть продолжение их достоинств?
— Марксистская формулировка, — заметил Хаген. — Или мне показалось?
— Показалось, — ответил Штирлиц. — У них об этом иначе сказано.
— Вы большой знаток марксизма? — удивился Пальма. — Вот моя карточка, заходите при случае — поболтаем о Марксе.
— С удовольствием. А это мои телефоны — звоните.
— Пятьсот семьдесят километров! — продолжал итальянец. — Это скорость, которая сокрушит авиацию мира. Я не верю, что у нового «мессера» такая скорость!
— Единственное, что мы умеем сейчас делать, — хохотнул немецкий летчик, — так это наращивать скорости.
— Даже шестисоткилометровые? — не унимался итальянец.
— При нашем налоговом прессе можно выжать и тысячу километров.
Пальма снова засмеялся:
— Вот так выбалтываются государственные секреты.
Штирлиц уперся взглядом в лицо немецкого летчика. Тот словно бы замер, поперхнувшись смехом.
— Господин Хаген, вы не знаете, тут есть хорошая охота на коз? — спросил Пальма.
— А я не охотник. Это живодерство — бить коз… Несчастные, добрые создания: чем они виноваты, если бог создал их такими красивыми? Что касается рыбалки — тут я дока. Ловить молчаливых хитрых рыб — это дело мужчин. Я готов составить вам компанию. Штирлиц у нас чемпион по рыболовству, и с ним я соперничать не берусь…
Штирлиц, извинившись, отошел к немецкому летчику — подполковнику «Люфтваффе». Как раз его и итальянца лакей обносил сэндвичами. Штирлиц взял с подноса сэндвич и неловко уронил его на колени немца.
