В и г о р. Господа и дамы, случилось несчастье. Я привез свою примадонну, графиню Спику Тремендозу — мертвой. Здесь все свои, и я могу говорить открыто. Хоть я и не принадлежу к вам (кланяется) — я с вами. (Медленно, с нажимом.) Бамблиони в припадке безумия убил единственную достойную его искусства партнершу, вонзив нож ей в сердце. Это связано с какими-то интригами внутри вашего круга. Тут замешана жена министра финансов, но дело не в том. Теперь я знаю название пьесы. Это был адский гиперфарс дель арте, — он называется... вдруг вылетело из головы, ага: «Метафизика двуглавого теленка». Толпа не знает об убийстве. Думает, что все разыграно. Мы должны использовать это. Я опасаюсь революции — гости моего дворца искусств разбежались по всему городу в бешеном, просто диком возбуждении. У президента было легкое кровоизлияние, но его мы спасли. Сейчас он в клубе лакеев и парикмахеров.
Т е ф у а н. Бедная Спика. Я так хотел, чтоб она еще немного помучилась. Да, нам следует скрыть этот факт. Вся наша затея провалится, если подлая чернь узнает, что на первой же репетиции были трупы. Потом, через какое-то время можно будет убивать друг друга вволю, но поначалу это может спровоцировать реакцию и возрождение прежнего, антиобщественного театра.
А б л о п у т о (таким тоном, будто он сделал величайшее открытие). Слушайте! Слушайте! Сделаем виновным Баландашека. Он убил графиню Тремендозу — здесь, на этой вилле. Мексиканский метод — сваливать вину на невиновных, которые и так ни на что не годны. Это как физиологический эксперимент над приговоренными к смерти. Звезда Баландашека сегодня закатилась. Ему уже все равно, а нам нет — о, нет! И потому мы им пожертвуем. Пожертвуем частью ради спасения целого, как говаривал Наполеон I. Глинтвусь! Поручик Кротовичка! С этой минуты вы на службе. Прошу держать своих людей в полной боевой готовности.
Глинтвусь надевает фуражку и берет под козырек.
В и г о р. Делайте что угодно. Я должен быть чист перед официальными властями. Остальное меня не касается.
В раскрытую правую дверь двое Л а к е е в вносят тело С п и к и. Она одета сильфидой: зеленое платье, голубые крылышки, на ногах зеленые туфельки с загнутыми носами. Сильно загримирована (двойная доза — так, чтобы грим был заметен из зрительного зала). Она удивительно красива и похожа на спящую. Аблопуто сбрасывает свою саблю с канапе, вдвоем с Тефуаном они переставляют канапе так, что оно стоит теперь наискосок, но не так, как раньше, а наоборот — ногами к зрительному залу. Принимают Спику из рук Лакеев и кладут ее лицом к залу — так, что ее видно слева. Голова Спики свисает к левой руке, рука касается земли. За телом идет Б а л а н д а ш е к, поддерживаемый Ф и т е й и М а р и а н н о й.
Б а л а н д а ш е к. Это я, я ее убил. Никто не виноват. Я выгнал ее из дому, как суку.
Падает у канапе на колени, целуя левую руку Спики у самой земли.
А б л о п у т о. Вот видите? Добрейший Баландашек сознался сам.
Б а л а н д а ш е к (резко встав). Я сознаюсь в том, в чем повинен. Но не признаю себя виновным в физическом убийстве. (Вновь падает.) Спика, Спикуся, одну тебя любил я всю свою жизнь, всю жалкую, нетворческую жизнь человека, который хотел творить, а вместо этого — коллекционировал чужие творения. О Боже! Я этого не вынесу: коллекционер и теоретик. Ох! Как низко я пал. Умираю, отравленный собственным ядом. Я тебе изменил, когда ты умирала там от руки этого дрянного актеришки Бамблиони. Я не выдержу, я умру прямо здесь.
А б л о п у т о. Чем умирать, лучше просто признайся, что это ты ее убил. Тебе все равно, а нам нет. О, нет!
Б а л а н д а ш е к (выпрямившись, на коленях). Ну пускай. Признаюсь. Это я убил мадам Тремендозу. Будь что будет.
Снова падает ниц.
Т е ф у а н (рухнув на колени по другую сторону канапе). И все же Спика была демонической женщиной. Господа и дамы! Я был ее мужем — я знаю все. Она была и остается демоном. Даже после смерти она — демон.
Валится на тело Спики и покрывает поцелуями ее ноги, прелестные ножки в зеленых туфельках с загнутыми носами. Тем временем из левой двери, подобно забарсученной гиене, вылетает Р о з и к а с распущенными волосами.
Р о з и к а. Я не отдам его. Он мой. Он отдался лишь мне одной в минуту глубочайших вожделений. Это и есть любовь — то, что он испытал ко мне. Остальное — чушь. Если вы его арестуете — я пойду за ним. Хочу, чтоб меня заперли с ним в одну камеру.
Три Дамы смеются.
П р а н г е р. Моя жена! О, уж это слишком. Не многовато ли я нынче выпил шампанского? (Страшным голосом.) Розика! Опомнись!
Р о з и к а. Я хочу, чтоб меня заперли с ним в одну камеру.
Тишина.
А б л о п у т о. Если бы нас, преступников — то есть что я говорю? впрочем, все едино — запирали в тюрьму с такими женщинами, я бы охотно просидел там всю жизнь.
П р а н г е р. Розика! В последний раз говорю: опомнись!
Б а л а н д а ш е к (вставая). Да не хочу я. Забери ты свою жену, господин Прангер. Это был каприз. Мне захотелось черной женщины — и больше ничего. Ну, соблазнил я твою жену, и что же? Не я, так другой сделал был это. Так не все ли равно?
Р о з и к а. О, подлый, подлый самец! Соблазнил — а теперь от меня отрекаешься!
Б а л а н д а ш е к (холодно). Где же твоя теория житейской беззастенчивости? Трамвай, гостиница, поезд, пароход — все одно, не так ли? Я человек конченый. У меня впереди только физическая боль. На нравственные муки или наслажденья я уже совершенно не способен. Любил и люблю ее одну.
Указывает на Спику.
Т е ф у а н (встает и подбегает к нему). И ты тоже? Ты, рафинированный эстет? Мы — братья. С этой минуты клянусь быть твоим другом. Я тоже любил ее одну.
Обнимает его и поднимает с пола.
Р о з и к а. Заприте меня в одну камеру с ним, этим чудовищем, этим Баландашеком. Хочу умереть от наслажденья — больше мне ничего не надо. Он тоже умрет — уж я его там забаландаю!
Прангер бросается на нее и выволакивает в бальную залу.
Б а л а н д а ш е к (вырываясь из объятий Тефуана). Не нужна мне никакая любовь, и даже дружба. Я один, и абсолютно не знаю, во-первых — кто я, во-вторых — зачем я, в-третьих, в-третьих... Ох! Третьего пункта нет — показалось. Кто и зачем — вот два вопроса, стоящие перед человеком! Как! Есть еще один вопрос: как? На это я отвечаю: если два первых остаются без ответа — все равно как. Да понимаете ли вы, что значат эти слова, вы, невольники обобществленной банды, вы, насильники чистого воздуха, лишние существа!!! Ох! Сколько ж их — этих лишних существ!! Я один — и мне этого хватит. Художники лгут, люди действия лгут. Только я есть на самом деле. Я — третья категория существ: они есть и в то же время — их нет. Можете делать со мной что угодно. Я, я, Каликст Баландашек, убил эту женщину. (Указывает на Спику.) А не какой-то там Бамблиони. Долой его, этого гнусного каботина! Я убил! Я!! Зачем? Не знаю! Как я это сделал, спросите вы? С помощью своего упыря, воплотившегося во всю эту адскую цепочку причин и следствий, вернее — функциональных связей. Я — убийца!!
П р о т р у д а. Ну и хватит, юноша. Нам больше ничего не нужно. Успокойся и ступай прямиком в тюрьму.
Б а л а н д а ш е к (вдруг совершенно спокойно). Хорошо, хорошо. Я больше ничего не хочу. Даже смерти. Только спокойного, пожизненного одиночного заключения. Хочу остаться один. Не желаю быть членом никакого общества, никакой банды головорезов, не желаю даже быть художником, хотя мечтал им стать всю свою ничтожную жизнь. Хочу остаться один. Это все.
А б л о п у т о. Все складывается как нельзя лучше! Одним выстрелом мы прикончили бессчетное количество зайцев. Поручик Кротовичка! (Глинтвусь вытягивается во фрунт.) Перекрыть все входы и выходы.
Т е ф у а н. Вот-вот. Перекройте все дыры. Умоляю вас! Не дайте мне сойти с ума. Я еще держусь, но не ручаюсь, что так будет и через минуту.
Аблопуто обнимает его. Глинтвусь свистит. Во всех дверях появляются Ж а н д а р м ы.
Г л и н т в у с ь. Препроводить господина Баландашека в застенки тайного правительства. Смирно! Шагом марш!
Жандармы, окружив Баландашека, выводят его в бальную залу; за ними следуют Глинтвусь, обе матроны, три молодые Дамы и трое Секретарей.
А б л о п у т о (Тефуану, цепляя себе саблю). Ну что же, друг мой? Жизнь полна тягот, но уж как-нибудь — с черной помощью — выдюжим.
Т е ф у а н (шатаясь в его объятьях). Это же я убил ее. Я. Раньше, века три назад, я сделал бы это иначе, сам, собственным кинжалом или ядом, и не испытывал бы ни малейших угрызений совести. Сегодня я делаю это, как трус, рукою мерзкого комедианта, предварительно накропав две дюжины бессмысленных театральных пьес. О стыд! О срам! Ведь все было ради нее. (Указывает на Спику.) Теперь в моей жизни нет никакого смысла — как в тех пьесах, которые я писал.
