«Родзаевский Константин Владимирович.
Источники: агентурные донесения, документы из Благовещенского архива и архива Управления НКВД по Амурском области, эмигрантская, китайская, маньчжурская, парижская печать.
Родзаевский К. В. (кличка «Коська Факелов») родился в 1907 году в семье нотариуса города Благовещенска. С малых лет причастен к уголовному миру: воровал, мошенничал. С установлением в городе Советской власти тайно пересёк реку Амур и обосновался в Харбине. Учился в местном университете.
Белая эмиграция выпускала газету «Русское слово». В её редакции однажды объявился беженец с «красной стороны». Худой, оборванный, вечно голодный. Ему как очевидцу предложили написать о кознях большевиков и советском разбое в Благовещенске. Перо новичка оказалось бойким. В газете замелькали хлёсткие заметки и статьи за подписью «Костя Факелов».
У «Русского слова» был конкурент в лице еврея Евгения Кауфмана, который выпускал газету «Грош» с приложением «Новости жизни» на русском языке. Издание бульварного толка, но «уводило» читателя. Однажды в редакции взорвалась бомба. Здание на углу Китайской и Мостовой разрушилось. Покалечены сотрудники и два прохожих. На заметку маньчжурской полиции попал студент юридического факультета «Костя Факелов». Тогда не удалось доказать причастность Родзаевского К. В. к взрыву. Защитительная бумага руководителей «Русского слова» гласила: «много читает, увлекается музыкой, сам сочиняет и играет на рояле, широко образован, поведения примерного».
И вновь пометка генерала Чугунова: «Сведения неполные. Требуется уточнить».
«В 1932 году Родзаевский К. В. зарегистрировал в Харбине «Российский союз». Члены новой фашистской организации называли себя «соратниками». Выпускали свою газету «Наш путь». Между этими словами заголовка печаталась маленькая свастика, а над ней — орел и девиз «Бог, нация, труд». Русские фашисты по-прежнему приветствуют друг друга поднятием правой руки вперёд и паролем «Слава России!». Имеют свой клуб на Китайской улице, рядом с гостиницей «Модерн», лучшим отелем Харбина. На втором этаже содержат игорный зал. Над крышей клуба — флаг с фашистской символикой. У русских фашистов была своя униформа: чёрная, ремнём подпоясанная рубаха, галифе, высокие сапоги, нарукавная повязка со свастикой.
В Харбине русских, способных носить оружие, фашисты привлекали к военному обучению. Читались лекции и доклады на тему «Большевики лишили нас Родины. Мы должны вернуть её себе!».
Изучалось советское оружие. Пели советские песни, читали советские газеты. Осваивали «Боевой Устав пехоты РККА», советские наставления по оружию. В школе выдавались особые значки слушателям: для русских — гербовая доска с трёхцветным царским флагом, для поляков — жёлтый значок, для литовцев — розовой знак. За один поток здесь готовили до тысячи человек. Здесь же было отделение «Кокурю-кай» — «Общества чёрного дракона» — шпионско-террористической организации японских спецслужб из Квантунской армии.
В 1933 году в Харбине разразился скандал: у владельца гостиницы «Модерн» Каспе выкрали сына Семёна, способного пианиста. Злоумышленники требовали выкуп в 300000 долларов! Маньчжурская полиция занялась активным поиском и быстро выявила шантажистов. Ими оказались члены «Российского фашистского союза» Мартынов, Кириченко, Шандер, Глушко. Снова тень пала на Родзаевского К. В. Вмешались штабисты атамана Семёнова и негласно — японские офицеры. Дело замяли…»
Примечание, написанное рукой Чугунова: «Нет точности. Запросить фактические данные. Не впадать в сочинительство!».
«В 1937 году «Союз» преобразован в «Русскую фашистскую партию». Официально она учитывалась до 1943 года. Доныне функционирует под руководством пятёрки, в которой главным остаётся Родзаевский К. В.».
В красной папке находилось обвинительное заключение и приговор по уголовному делу барона Романа Унгерна фон Штернберга, осуждённого 15 сентября 1921 года в Ново-Николаевске (ныне Новосибирск) Чрезвычайным Сибирским Революционным трибуналом к расстрелу.
Фёдорова поразило заявление атамана на суде. На вопрос прокурора: «Что заставило вас идти войной против Советской России?» — барон Унгерн ответил: «Кормиться надо. Жидовский скот перерезали, а орда требует «чингисхановский паёк» — три барана в месяц на каждого, кроме того всего остального, а офицеришки требуют золото».
Семён Макарович с брезгливостью захлопнул красную папку с грифом «Совершенно секретно», туго затянул завязку. Сотрудник архива, пожилой лейтенант с будённовскими усами, видя небрежение капитана к секретным документам, счёл полезным сделать замечание:
— Знать необходимо! Семёнов жив и прислуживает японцам — это раз. Второе. С ним генеральская свита. И третье: выкормыши атаманов Анненкова и Унгерна, палачей Каппеля и Пепеляева обретаются в Харбине, Шанхае, Чаньчуни, Мукдене, Дайрене — шесть тысяч отпетых висельников! Ну-к, двинут через границу? А? Есть над чем подумать, товарищ капитан? — Лейтенант взбил свои усищи. — А гляньте на наш розыскной перечень. Ой-ё-ёй, сколько швали!
Лейтенант убрал красную папку в сейф, дал Фёдорову расписаться в ведомости о возвращении закрытых материалов, проводил до обитой железом, с зарешеченным оконцем двери.
В просторном садике, отгораживающем особняк от улицы, Семён Макарович, словно вернувшись из темницы, с восторгом обозревал мир. Солнце над Титовыми сопками. Голубое небо. Летящие голуби. Стучали каблуки чьих-то сапог по деревянному тротуару. Кто-то курил махорку и едкий дым тянулся между деревцами…
* * *
Васин, обдумав происшедшую беседу с Фёдоровым и согрев ладонью щёку, попросил генерала принять его. Тот согласился. Сжато рассказав о мерах, направленных на прикрытие от посторонних стройки в Распадковой, сообщил о своём впечатлении от встречи с капитаном.
— Для Фёдорова, как для всякого дилетанта, много знать, много говорить, много видеть — своего рода удовольствие. Пока удовольствие! Он ещё не осознал, что практика нашей службы создаётся из сознательных недомолвок в словах и разумной ясности в действиях для достижения цели…
Чугунов слушал сосредоточенно. Полное лицо его выглядело так, будто бы его опахнуло жёлто-серой пылью.
— Фёдоров мучается, как я полагаю, от непознанного, неизведанного в тонкостях своего дела. Он и мы обречены на страдания, добывая истину из фактов. Каждый день для нас сплошь загадка! Это следует учитывать, Климент Захарович!
Васину было приятно, что генерал разделял его точку зрения на суть офицеров, призванных из запаса, как Фёдоров. Давно зная Чугунова, он полагал, что у Тараса Григорьевича какие-то неприятности, и желал скорее завершить визит.
— Климент Захарович, помню, меня призвали в ВЧК, а я — ни в зуб ногой! — Чугунов тяжело опустился в кресло и долго молчал. — Седло да шашка, шенкеля да подкова — весь груз знаний. Два коридора да один класс ЦПШ при нашей сельской церкви…
Тарас Григорьевич повертел шеей, словно освобождаясь от тугого воротника кителя. Вздохнул, потирая крутой подбородок.
— Вы, кажется, перед войной вернулись из строевой части в особый отдел?..
— Если тюрьму считать строевой частью!
— Извини старика! Ну и повозились тогда со мною в ЧК. Самому тошно сие. Старик-рубака из конной армии снова и опять за своё. Да-а, все мы в деле набираемся сноровки, товарищ майор!
Васин ждал, когда Чугунов выскажет сегодняшнюю боль. А генерал перемежал слова молчанием, перебирал листки настольного календаря, ровно пересчитывая их с начала года. Потом рывком выдернул один.
— Вот он, роковой! — Тарас Григорьевич показал Васину листок за понедельник 17 июля. — На улицах Злочева…
— Юрий? — догадался Васин.
— Смертью храбрых…
Климент Захарович потянулся через стол, сжал руку Чугунова.
— Ваше горе — моё горе, Тарас Григорьевич.
Климент Захарович потерял жену во время конфликта на Халхин-Голе. Ушла в агентурную разведку за Керулен — не вернулась. Его родители остались под Ярцево. Деревенский холуй донёс немцам: у стариков сын энкеведист! За околицей на дубу повесили. Не сказал Васин обо всём этом генералу. И про брата своего не сказал: пропал без вести в августе сорок первого западнее Вязьмы. Не сказал! У всех своё, и у всех общее — война!
— Тамара Тихоновна пишет?
— Реденько. По моим соображениям, уже в Польше, с полевым госпиталем. Ума не приложу, как уведомить. Юрий у нас единственный. Да вы же знаете!
Генерал вынул из канцелярского шкафа початую бутылку и два гранёных стакана. Васин сторонился водки, но стакан принял. Постояли без слов. Выпили молча. Чугунов вернул бутылку и стаканы на полку. Листок календаря спрятал в карман кителя.
— В лазарете был? — Тарас Григорьевич указал на припухшую щёку Васина.
