Она не стала открывать глаза, когда почувствовала прикосновение ко лбу губки, намоченной в холодной воде. У Дорис возникло ощущение, что боль отступает. По телу разлилось блаженство.
– Может, позвонить вашему врачу?
– Нет, спасибо. Обычно приступ не длится долго. – А про себя она подумала: Господи, как он, наверное, сейчас проклинает меня! Угораздило же его связаться с дамой, которая впала в такое состояние.
Она с усилием приоткрыла глаза, но это спровоцировало новую атаку боли. Перед взглядом Дорис заплясали какие-то блики, но тем не менее она сумела посмотреть Брюсу прямо в лицо. Ей показалось, что в его глазах не было сейчас прежней безжалостности.
Дорис оценила его точные и практичные действия по оказанию ей помощи, и еще раз чувство благодарности к этому странному человеку охватило ее. Но тут же она насторожилась, а вдруг он все же попытается воспользоваться ее беспомощным состоянием.
– Я хотела бы заснуть, – еле слышно проговорила она.
Брюс не проронил ни слова. В комнате было почти темно, он продолжал плавно водить губкой по лбу Дорис, время от времени погружая ее в таз с холодной водой. Женщине казалось, что это приносит сказочное облегчение. Она не заметила, как задремала…
– Дорис, – послышался ей странно знакомый голос. – Не хочешь ли горячего чая?
Она приподнялась на локтях и не в силах понять, что с ней произошло, с удивлением прошептала:
– П-патрик? Где я?
Эта спальня была ей незнакома. Но через минуту, сосредоточившись, она вспомнила, как и в каком состоянии попала сюда.
– А где же?.. – Она осмотрелась по сторонам, словно ожидая, что хозяин комнаты материализуется из луча солнца, как герой старой сказки.
– У Брюса еще раньше было назначено очень важное деловое совещание. Он позвонил мне и попросил приехать. Между нами говоря, я вообще не очень понял, зачем я вчера уезжал, встреча с идиотами, которые меня вызвали, была абсолютно бессмысленной. – Патрик успокаивающе улыбнулся Дорис, потому что знал о ее внезапных приступах. – Брюс молодец, что оставил тебя здесь. Это было для него, видимо, непростым решением, ты ведь не считала нужным скрывать свое отношение к нему.
– Да, твой друг справился с трудностями вполне прилично, – как-то отстранение заметила Дорис.
Глаза женщины автоматически скользнули по одеялу, под которым легко угадывались формы ее красивого тела, затем она дотянулась до чашки и сделала глоток чая.
– Патрик, будь добр, выйди на пять минут, мне надо одеться.
Она уверенно улыбнулась, и юноша, который внимательно посмотрел ей в глаза, покорно вышел.
Отбросив одеяло, Дорис вскрикнула от испуга. На ней оказался только черный лифчик без бретелек, предназначенный для открытого платья, и легкие шелковые трусики. У нее засосало под ложечкой при мысли о том, кто освободил ее практически от всей одежды вчера вечером. Да так, что она ничего не заметила.
Молодая женщина постаралась увидеть себя глазами мужчины: белоснежная кожа с перламутровым отливом, длинные ноги с соблазнительными, пропорциональными бедрами, женственными, еще не тронутыми дряблостью ягодицами, плоский живот, высокая грудь, едва прикрытая полоской шелка.
И ей тут же непреодолимо захотелось спрятать свои сокровища под одежду и навсегда забыть вчерашний вечер, а мужчину изгнать из своих мыслей. Однако она отдавала себе отчет, что последнее нереально: Брюс из тех, кто исчезает, причем бесследно, только в том случае, если предмет их вожделений наскучил им.
Любопытно, как он расстается со своими подружками, подумала Дорис. Сбрасывает их как отыгранные карты, без сожаления? И удалось ли хоть бы одной отыскать в его каменном сердце слабую струну? Но тут же она одернула себя: тебе-то, собственно, какое дело до его дам?
Дорис очень хотелось принять ванну, но еще больше – как можно скорее убраться отсюда. Преодолев искус, она быстро умылась и натянула черное вечернее, неуместное солнечным утром платье. Потом чулки, один из них она второпях порвала острыми ногтями и выругалась от досады, потому что не любила неопрятности в одежде. Почему-то, именно подтягивая повыше тоненькие чулки, она, как наяву, ощутила прикосновение к этим укромным частям женского тела сильных, загорелых пальцев, оказывается умеющих быть такими деликатными. И опять у нее засосало под ложечкой, и непонятная теплота разлилась где-то в низу живота.
В ответ на свои ощущения она яростно замотала головой. Проклятый мужлан! При этом непоследовательно подумала, что его можно обвинять во всех смертных грехах только за первую часть вечера.
За следующую мысль Дорис обозвала себя извращенной. А суть ее заключалась в том, что ей, пожалуй, было бы проще, если бы он как последний негодяй попытался воспользоваться ее состоянием. Она наверняка сумела бы дать ему отпор и получила бы моральное право навсегда послать его куда подальше. Ах, какое бы удовлетворение она испытала, наблюдая в такой момент за его лицом!
По дороге к дому Дорис больше молчала, обдумывая ситуацию, в которой оказалась. Это касалось Брюса вообще, будущего Блэквуда и ее лично. Но когда они проезжали мимо узкой лужайки уже недалеко от Блэквуда, она удивила своего спутника полупросьбой, полувопросом:
– Послушай, Патрик, если ты не станешь возражать, я хотела бы переехать в тот домик, где жила еще при тете. Мне кажется, что из-за одной меня нет смысла отапливать и освещать такой большой дом. Слишком накладно.
Ожидая его реакции Дорис замерла.
– Не дури! Я пока справляюсь с расходами, и тебе не надо экономить на еде, чтобы оплачивать счета! Но, конечно, нам обоим было бы сейчас проще, если бы отец не наделал столько глупостей, выбрасывая деньги на шарлатанов, обещавших ему чудеса.
– Патрик, ты несправедлив! Он просто не терял надежды!
– Эта надежда слишком дорого стоила!
– Знаешь, мне действительно не очень уютно, а порой и страшновато одной в таком огромном доме, – перевела Дорис разговор на то, с чего начала.
– Страшновато? Тебе? – Патрик вопросительно посмотрел в ее глаза, светившиеся наивностью и безмятежностью, и женщина сочла нужным привести еще один аргумент:
– В этом доме меня посещают не слишком приятные воспоминания.
– Вот об этом мне следовало бы подумать, – согласился Патрик, но тут же добавил: – Но ты же любишь это место, Дорис.
Ей жутко хотелось закричать во весь голос: «Да! Да! Я очень люблю этот дом, каждый его камешек, каждый самый нелепый уголок!» Но вслух она произнесла совеем другое: – О чем ты? Дом он и есть дом – понятие неодушевленное! – Внутри нее все протестовало: зачем ты кривишь душой? Дом – это Дом! Но она продолжила: – Наверное, мои чувства отличаются от твоих, ты живешь здесь всю жизнь, здесь жили несколько поколений твоих предков, а я относительно недавний и при том временный постоялец.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
