Заметив впереди неповрежденные здания, путники поспешили укрыться от бури. Тропинка вывела их на узкую мощеную дорогу с нетронутым навесом вдоль нее. Боковые стены навеса были стеклянными, а у задней стены стояла скамейка с пустым деревянным кармашком для расписания уже не существующей автобусной линии. Шквал обрушился на головы путников, когда они достигли этого укрытия и прижались к стене. Так что они почти не намокли. Дождь барабанил по крыше и отскакивал от щебеночного покрытия. Яркие шарики воды разбивались о землю. Температура резко упала.
Буря прошла так же быстро, как и началась. Она оставила длинные полосы голубого цвета на небе. Холмы к югу стояли ясные в промытом дождем воздухе, и заходящее солнце освещало их гребни. Деревья — преимущественно зеленые, с пятнами желтого дрока — стояли группами вдоль вершин, подобные копьям, брошенным здесь древними королями, правившими в этих местах.
Джон вышел из укрытия и осмотрелся. Земля переливалась всеми оттенками изумруда, и он подумал, что эта красота очень близка к вечности… она так же возбуждает в человеческом сердце любовь к земле, по которой ты ходишь. Джон почувствовал, что это не просто патриотизм, ведь ему были подвержены и гэльские потомки, никогда не видевшие этих мест. Люди испытывают особую любовь. Они настолько связаны с этой землей, что будут даже счастливы сойти в могилу, над которой такая красота.
Возможно ли это, размышлял Джон, любить страну, не слишком заботясь о людях, оставляющих на ней свои следы? В конце концов, право собственности может не вписываться в девять пунктов закона. При более тщательном рассмотрении, собственность — это нечто преходящее, не более чем право нацарапать свои инициалы на отвесной скале… или построить стену, которая потом все равно станет землей.
Херити подошел сзади, застегивая ширинку.
— Надо двигаться дальше. Мы не доберемся до города до наступления сумерек. Лучше укроемся впереди — там есть более или менее цивилизованное убежище. Дублина мы достигнем примерно в это же время.
Он двинулся вперед, и Джон пошел по его следам. Отец Майкл вместе с мальчиком замыкали шествие.
— Не обращайте внимания на слова Джозефа и не ищите здесь цивилизации, — сказал отец Майкл. — Это ужасное место, Джон. Может быть, средоточие власти всегда было таким, а теперь мы просто срываем маску, выставляя правду напоказ.
— «Ужасное», вы говорите? — спросил Джон.
— Много рассказывают о пытках и помешательстве. Этому достаточно доказательств.
— Тогда почему мы все сюда пришли? Почему мы не идем прямо в лабораторию Киллалу?
Отец Майкл кивнул в сторону Херити.
— Это приказ.
Джон почувствовал, как увлажнились его ладони на стволе пулемета, висевшего на шейном ремне. Стоило только нажать на курок, чтобы взорвать эту безопасность, как показал ему Херити. Он мог бы просто сбежать и найти свою собственную дорогу в Киллалу. Мог ли Джон это сделать? Нужно избавиться от трех мертвых тел… и ничего не рассказывать тому, кто будет расспрашивать про стрельбу. Джон пристально посмотрел на мальчика.
НЕУЖЕЛИ ОН МОГ БЫ ЭТО СДЕЛАТЬ?
Джон почувствовал, как ослабли пальцы на тяжелом металле пулемета, и ответ был понятен без слов. Что-то изменилось между четырьмя путниками на этой дороге. Джону не хотелось мстить этим людям. Джон знал, что не допустит агонии своих компаньонов.
— Что вы имеете в виду… говоря о пытках? — спросил он отца Майкла.
— Я больше ничего об этом не скажу, — ответил тот. — На этой бедной земле слишком много плохого. — Он покачал головой.
Дорога начала теряться в высоком ряду вечной зелени, и путники шли теперь среди деревьев. Джон с трудом разглядел строение между двумя стволами — каменное, с черной крышей. Это было большое здание с несколькими печными трубами. Из двух труб поднимались вертикально струйки дыма.
Херити шел, насвистывая, но внезапно прекратил свистеть и подал знак остановиться. Он насторожился, прислушиваясь.
Джон услышал пение, похожее на хоровое, где-то вблизи здания. Это было приятное гармоничное звучание, напомнившее ему о праздниках. Мелькнули воспоминания — Грампа Джек, огонек в камине и сказки, музыка по радио. Пение становилось громче, а воспоминания отчетливей. Но иллюзия пропала, когда Джон расслышал слова песенки.
— Слышите этих маленьких ублюдков? — торжествовал Херити. — Слушайте, Майкл Фланнери!
Приятные молодые голоса пели с неотвратимой ясностью:
Трахнутую Мери мы обожаем, Трахнутая Мери, шлюха Исуса, Если у нас эякуляция, Значит, сейчас у нас мастурбация!
Отец Майкл зажал уши ладонями и не заметил, что пение прекратилось. Теперь из-за деревьев слышалось какое-то монотонное скандирование, что-то вроде григорианской пародии:
— Хат, хат, хат…
Откинув голову, Херити разразился хохотом.
— Это богохульство я запомню! С этим надо считаться, отец. — Он рванул священника за правую руку, чтобы тот мог слышать. — Вот теперь, Майкл, я хочу, чтобы вы подумали об этой очаровательной песенке.
— Где-то у тебя все-таки есть совесть, Джозеф, — сказал отец Майкл. — Я буду искать ее и найду, даже если она спрятана на дне бездонной пропасти.
— Вы говорите о совести! — Херити взревел. — Это опять старая греховная игра вашей Церкви? И когда вы, наконец, поймете? — отвернулся и зашагал по дороге. Остальные потянулись следом.
Отец Майкл вновь заговорил, пытаясь продолжить тему.
— Почему ты заговорил о грехе, Джозеф? Что-то гнетет твою совесть, а ты притворяешься, что все в порядке?
Джону было ясно, что священник контролирует себя, а гнев Херити нарастал с каждым шагом. Его пальцы побелели на стволе ружья. Джон мысленно спрашивал, сможет ли Херити направить свое оружие против священника.
— Почему ты не отвечаешь мне, Джозеф? — спросил отец Майкл.
— Это ты грешен! — свирепо проговорил Херити. — Ты и твоя Церковь!
— Опять ты за свое, — сказал отец Майкл рассудительным тоном. — Если человек говорит о ком-то, что тот грешен, то он говорит о себе. Это твое больное место, Джозеф. Но общий грех всех людей — это другое дело.
— Ты грязный мошенник!
— Слушая твою речь, я пришел к неутешительным выводам, Джозеф. — Отец Майкл ускорил шаг и поравнялся с Херити. — Мне кажется, что для множества людей трудно пережить пробуждение собственной совести.
Херити стал посреди дороги, принуждая остановиться и отца Майкла. Джон с мальчиком наблюдали за противниками с расстояния в несколько шагов. Херити рассматривал отца Майкла с молчаливым и хмурым видом, задумчиво наморщив лоб.
— Церковь могла управлять личностью, — сказал отец Майкл, — а не народом. Это было нашим поражением. Где искать совесть у народа?
Выражение вкрадчивого превосходства сменило грубую злобу на лице Херити. Он уставился на священника.
— Неужели помешанный служитель церкви пришел, наконец, к здравомыслию? Увидел, каким стал мир из-за вас?
— Все, что я хотел сказать, — это то, что людям трудно чувствовать себя грешными всем вместе, — сказал отец Майкл.
— И это все? — в голосе Херити было ликование.
Отец Майкл повернулся и оглядел дорогу, по которой они шли, пристально всматриваясь мимо Джона и мальчика в тропинку, сбегающую от деревьев к лугу.
— Нет, Джозеф, это еще не все. Перед тем как люди признают себя грешными, они совершат множество ужасных вещей. Переполнят чашу крови, будут убивать невиновных, развяжут войну, будут линчевать и убивать дальше…
Джон воспринял слова священника как пощечину. Что это было? Что такого сказал отец Майкл, что появилось подобное чувство? Джон знал, что его лицо должно оставаться непроницаемым. Он не ощущал О'Нейла-Внутри. Джон остался один наедине со своими проблемами. Он почувствовал себя разбитым, у него словно вырвали землю из-под ног.
— Итак, ты жалеешь о том, что причинил столько боли? — спросил Херити. Джона больно ранил этот вопрос. Ему показалось, что он был адресован только ему, хотя эти слова явно относились к священнику.
