маской полного равнодушия и безразличия.
Получив приказ Арсан-бия – пытками умертвить Исмаил-бека, Ибрагим задумался. Ему было жаль несчастного старика. Но неисполнение приказа визиря было чревато неприятными последствиями для него самого. Но Ибрагим знал, что делать.
Палач приказал помощникам перенести Исмаил-бека в подвал. Пока он подбирал инструмент для пыток, подручные уложили бека на стол и прикрепили его изуродованные конечности ремнями. В очаге развели огонь.
Взяв стальные пруты, Ибрагим разложил их на раскалившиеся угли и приказал помощникам прикрепить к потолку стальной крюк. Затем он помолился и подошел к Исмаил-беку, который молча ожидал начала пытки. Склонив голову над лицом несчастного калеки, Ибрагим спросил:
– Tы готов?
Не имея возможности говорить, Исмаил-бек лишь кивнул.
– Я истерзаю твое тело раскаленным железом. Ты готов вынести это?
Бек снова кивнул.
– Потом я подвешу тебя на крюк за ребра. Ты готов вынести это?
Кивок подтвердил, что Исмаил-бек готов принять и эту муку.
Оставив одного помощника рядом с собой, других Ибрагим выставил за дверь, которую тут же запер за ними. Вернувшись к столу, он вновь спросил у бека:
– Ты вознес молитву Всевышнему?
Увидев последний кивок Исмаил-бека, Ибрагим тяжело вздохнул и сказал:
– Прости!
Стальные пальцы палача сдавили горло бека, и он мгновенно умер.
Затем, пока тело еще не остыло, Ибрагим с помощником исполосовали его раскаленными прутами. В заключение его подвесили за ребра на стальной крюк и… приказ визиря можно было считать выполненным.
– А теперь кричи и погромче! – приказал Ибрагим помощнику, чтобы все во дворце знали, какие страшные муки испытывает Исмаил-бек.
Спустя час сделавший свое дело палач вышел из подвала. Нигде не задерживаясь, он прошел в покои Арсан-бия. Визирь уже поджидал его, изнемогая от усталости.
– Ну что? – спросил он палача.
– Все кончено, – ответил Ибрагим.
– Он долго мучился?
– Многим больше часа.
– Расскажи подробнее, как истязал его. – Глаза визиря загорелись.
– Я расписал его тело раскаленными прутами, – спокойно ответил Ибрагим, – а потом подвесил за ребра на крюк.
– Живого? – прошептал Арсан-бий.
– Живого, – ответил Ибрагим.
Визирь закрыл глаза и облегченно вздохнул. Состояние удовлетворения пересилило даже боль, сжигающую его внутренности. Наконец, он открыл глаза, хищно оскалился и, обращаясь к палачу, сказал:
– А теперь тащи сюда девку. С нее прямо сейчас, прямо здесь передо мной ты с живой сдерешь кожу!
* * *
Всю неделю Нюра провела в гареме визиря. Она заметила, что в ней произошла глубокая перемена. Девушка уже не была ни такой живой и многословной, как когда-то давно в Яицке, ни такой отрешенной и вялой, как в поселении кулугуров; она была спокойна, серьезна и часто впадала в задумчивость. В хивинском плену она расцвела зрелой девичьей красотой.
Гарем находился у восточной стены дворца и был разделен на две не сообщающиеся между собой половины; в одной половине проживали жены и наложницы Арсан-бия, во второй ютились евнухи, располагались столовая и купальная с бассейном. В гарем вела особая дорожка, по которой из мужчин мог ходить только сам визирь.
Высокая стена, окружавшая дворец, была надежно укреплена; это было необходимо, так как о богатстве вельможи по всей Хиве ходили легенды, которые могли послужить приманкой для грабителей.
Верховодила в гареме старшая жена Арсан-бия Фатима – женщина строгая, с твердым характером, ее ничто не могло испугать. Она твердо верила в непоколебимую мощь и силу своего мужа при дворе хана и презирала всех иноверцев.
Для Нюры в гареме отвели просторную и светлую комнату. Из зашторенного и зарешеченного окна просматривался маленький отрезок всегда безлюдной улочки. Девушка должна была присутствовать на ежедневных богослужениях, а также участвовать в общих трапезах обитательниц гарема; она исправно исполняла все это, так как не хотела нажить себе врагов, которых у нее и так было предостаточно. В течение двух-трех дней Нюра вполне свыклась с новой жизнью. Если вначале она и испытывала тайный страх перед Фатимой, то к концу недели уже не боялась ее. Фатима навещала девушку редко, говорила мало, но смотрела на нее так пронзительно, будто хотела попасть в душу новенькой наложницы.
В тот день, когда страдающий от страшной боли визирь послал палача за девушкой, Фатима вошла в ее комнату. Она важно присела на тахту и, не тратя попусту время, напрямую спросила:
– Это ты отравила нашего благодетеля?
Нюра равнодушно посмотрела на нее и промолчала.
– Я пришла, чтобы добротой и лаской повлиять на тебя так, чтобы ты добровольно во всем созналась, как дитя своей матери. Вижу, ты делать этого не собираешься.
– В чем я должна сознаться?
– В том, что отвар, который ты передала повелителю, загодя был отравлен, – произнесла Фатима тихо и внушительно.
Нюра побледнела, но ни слова не сказала в ответ.
– У тебя в сердце горит черная ненависть к великому визирю, – продолжила Фатима, безжалостно чеканя каждое слово. – Дело мне кажется серьезным, так как ты не покраснела, а стала бледной. Я надеюсь, что ты не станешь напрасно таиться от меня. Я женщина, и у меня зоркий глаз. Как только я узнала, что муж мой болен после того, как испил приготовленного тобою зелья, я тебя сразу заподозрила. Ты считаешь меня слепой, а я все время приглядывалась к тебе, изучала каждую мысль на твоем челе, читала ее в безмолвном движении твоих губ. Откуда у тебя взялась смелость покуситься на жизнь великого человека? Откуда у тебя, рабыни, явилась такая твердая решимость на это злодеяние?
Фатима вздрогнула, как будто собиралась ее ударить, но сдержалась. Нюра не произнесла ни слова.
– Что ты можешь на это ответить? – глухим голосом спросила женщина.
– Ничего, – тихо ответила девушка.
– Кто тебя на это надоумил?
Этот вопрос вдруг пробудил в Нюре чувство женской гордости.
– Хотя ты и хозяйка здеся, но так грить со мной не имеешь права, – сказала она, вставая.
– Оставайся на месте! – прикрикнула на нее Фатима. – Ты, жалкая рабыня, вздумала меня учить, как я должна говорить с тобой в своем доме?
– Я не рабыня.
– Ты самая ничтожная рабыня и даже не наложница!
– Я никогда не буду рабыней, даже ежели ты этово сильно захочешь, – сказала Нюра с ледяным спокойствием, так как чрезмерная резкость Фатимы начала пробуждать в ней презрение.
Эта вспышка гордой неприязни подействовала так, что речь Фатимы стала более ядовитой.
– Моли бога своего бородатого, чтобы Арсан-бий остался живым, – сказала она хриплым голосом. – Ты не уйдешь из моих рук, если он умрет и не успеет лично покарать тебя.
– Я не пужаюсь смерти!
– Говори что хочешь, рабыня, но прежде всего ты должна поверить тому, что в этих стенах вся
