деньги на сено, – деньги, которых у нее почти нет. Так как же я ей скажу, что телята будут умирать как мухи и в мире нет средства предотвратить это? Когда на губах больных телят пенится слюна, они почти безнадежны, а те, которые стонут при каждом вздохе, безусловно обречены. Почти половина была уже в том или другом состоянии, но вторая половина? Исходящие лающим кашлем? Ну, у них был шанс выкарабкаться.
– Миссис Далби, – сказал я, – не стану скрывать, положение очень серьезное. Некоторые неминуемо издохнут. По правде говоря, если не произойдет чуда, вы потеряете заметную их часть… – Она взглянула на меня в таком ужасе, что я постарался ее ободрить. – Однако пока есть жизнь, есть и надежда, а в нашем деле случаются самые приятные неожиданности. – Я поднял палец. – Хорошенько очистите их желудки и кормите питательно. Ваша задача – помочь им самим справиться.
– Я поняла. – Она характерным движением вздернула подбородок. – А теперь вам надо помыться.
И разумеется, в кухне на обычном месте меня уже ждал поднос с салфеткой и всем прочим.
– Ну что вы, миссис Далби! Зачем вы затруднялись? У вас и без того дел хватает.
– Чепуха, – сказала она уже с обычной улыбкой. – Вам одну ложку сахара положить, правильно?
Я сидел, а она стояла в привычной позе, сложив руки на груди и следя за мной, а ее средний сын, пятилетний Деннис, задрав головенку, не сводил с меня внимательных глаз. Майкл, двухлетний карапуз, споткнулся о совок для угля, шлепнулся на пол и отчаянно разревелся.
Внутритрахеальное впрыскивание полагалось повторять каждые четыре дня, и я не мог отступить от заведенного порядка. Правда, это давало мне возможность поглядеть, что происходит с зараженными телятами.
Едва въехав во двор фермы, я увидел на булыжнике длинный, укрытый мешковиной бугор. Из-под мешковины торчали копытца. Я этого и ожидал, но тем не менее меня словно ожгло. Час был ранний, и, вероятно, я просто не успел собраться с духом настолько, чтобы спокойно смотреть на доказательства моего бессилия, моей вины. Пусть с самого начала было уже поздно, но это не освобождало меня от ответственности, о чем свидетельствовали эти копытца, неподвижно торчащие из-под грубого савана.
Я быстро сосчитал. Там лежало четыре дохлых теленка. Я уныло пошел через двор, уверенный, что и в коровнике меня ничего хорошего не ждет. Два теленка лежали, не в силах приподняться с толстой соломенной подстилки, остальные все еще дышали тяжело и хрипло. И вдруг на сердце у меня чуть-чуть полегчало: некоторые целеустремленно похрустывали брикетами, нагибаясь над кормушками, а остальные нет-нет да вытягивали клок-другой сена. Просто не верилось, что животные с легкими в таком состоянии все-таки пытаются есть. Тем не менее это был пусть маленький, пусть единственный, но проблеск надежды.
Я повернулся и пошел к дому. Миссис Далби поздоровалась со мной приветливо и бодро, словно во дворе не было этого бугра под мешковиной.
– Пора делать второе впрыскивание, – сказал я и после неловкой паузы добавил: – Я вижу… четырех вы уже потеряли… Мне очень жаль…
– Так вы ведь меня предупреждали, мистер Хэрриот, – ответила она, и морщины усталости на ее лице изогнулись в улыбке. – Вы объяснили, что будет, и я приготовилась даже к самому плохому. – Она умывала мордашку младшего сына и теперь принялась вытирать ее, крепко держа полотенце в заскорузлой руке. Потом выпрямилась и повесила полотенце на место. Я взглянул на Уильяма – была суббота – и не в первый раз заметил, что мальчуган в свои восемь лет уже твердо решил стать настоящим фермером. Он натянул резиновые сапожки и зашагал через двор, чтобы помогать нам в полную меру своих силенок. Я положил ладонь на детское плечо. Да, этому мальчику предстояло повзрослеть много раньше большинства сверстников, но у меня было предчувствие, что жизненным невзгодам сломить его окажется не так-то просто.
Мы сделали вторичное впрыскивание – Уильям и Деннис оба вновь бесстрашно вцеплялись в телят, – и этим исчерпывалось все мое участие в борьбе с диктиокаулезом.
Есть что-то завораживающее в тягостных воспоминаниях о подобных случаях, когда мы, ветеринары, оказывались бессильными предотвратить надвигающуюся катастрофу. Нынче, слава богу, нашим молодым коллегам уже не доводится стоять и тоскливо глядеть на задыхающихся, стонущих телят, понимая, что средства спасти их нет. В распоряжении ветеринаров теперь есть и прекрасная профилактическая вакцина, которую достаточно подмешивать к корму, и действенные медикаменты, излечивающие диктиокаулез.
Но Далби, для которых гибнущие телята значили так много, я ничем помочь не мог. Моя память хранит беспорядочные воспоминания о повторяющихся бессмысленных визитах, о новых буграх под мешковиной, о всепроникающей вони хлороформа, креозота и скипидара. Когда этот кошмар завершился, пало более десяти телят, а пятеро хоть и выжили, но продолжали хрипеть и, по-видимому, должны были навсегда остаться заморышами. Остальные, правда, выздоровели – благодаря хорошему питанию, а вовсе не моим усилиям.
Такой удар был тяжелым для любого фермера, но вдову, только-только сводящую концы с концами, он грозил сокрушить. Однако, когда я приехал в последний раз, маленькая миссис Далби, как обычно стоя со сложенными руками возле подноса с чаем, сохраняла все свое мужество.
– Раз теряешь, значит есть что терять, – сказала она, привычно наклонив голову набок.
Сколько раз доводилось мне слышать это упрямое йоркширское присловье! Но что у нее остается после таких потерь, невольно спросил я себя. А она продолжала:
– Вот вы меня предупредили, чтобы на этот год я телят пастись там не пускала. Но нельзя им дать что-нибудь такое, чтобы они не заболевали?
– К сожалению, нет, миссис Далби. – Я поставил чашку на блюдце. – О такой вакцине деревенские ветеринары могут только мечтать. Нам все время задают этот вопрос, а мы должны отвечать «нет».
И мы продолжали отвечать так еще двадцать лет, вновь и вновь беспомощно наблюдая вспышки диктиокаулеза, как я – на ферме Далби. Но вот что странно: теперь, когда в нашем распоряжении есть чудо-вакцина, на нее смотрят как на нечто само собой разумеющееся.
Когда на обратном пути я остановился, чтобы открыть ворота, я взглянул на старинный каменный дом, ютящийся под склоном холма. Был чудесный осенний день, ласковый солнечный свет смягчал резкие очертания вершин и оград, исчерчивающих вересковые пустоши. В тихом безветренном воздухе шорох крыльев взлетевшего голубя прозвучал оглушительно громко – такая глубокая стояла вокруг тишина. По ту сторону долины редкая рощица на гребне застыла в полной неподвижности, словно нарисованная на голубом полотне небес. И посреди всей этой красоты – заботы, тревоги, отчаянная борьба и нависающая угроза разорения. Я закрыл ворота и сел за руль. Быть
