мы забыли опросить.
— Кого же это?
— Старика Йоханнеса.
— Да, но он же не ходит, у него парализованы ноги! И почему он, пациент…
— Нет, нет! Я имею в виду то, что он почти всегда сидит на своей кровати и смотрит в окно.
— И из его окна виден вход в корпус, где лежит Марит! — добавил Кристоффер. — Он должен был видеть, кто входил и выходил вчера!
— Возможно, у него самого были посетители.
— Этого не может быть! Йоханнеса никто никогда не навещает. Пойдем и спросим у него.
Главный врач, Кристоффер и одна из медсестер вышли. Остальные разошлись по своим местам.
За долгое время пребывания в больнице Йоханнес превратился в тщедушного старика. Однако он живо откликнулся на просьбу врачей.
— Да, дайте вспомнить… Вчера в корпус заходили многие. Доктор Вольден, например…
— Это нам известно, — сказал главный врач. — Думаю, речь идет только о послеобеденных посетителях, поскольку до этого все было в порядке. Вспомни, кто заходил туда в отведенное для посещений больных время. Конечно, многие приходили в другие палаты, но назови тех, кого ты запомнил, Йоханнес!
— Да… Приходил мужчина с девочкой-подростком, которую держал за руку.
— Это был Карлсен, навещавший свою жену, — сказала медсестра. — Он приходит каждый день.
— Да, это был он. А потом пришли Пер Рыбак и Бьёрн Лесной, а потом две пожилые дамы, которых я знаю — они ходят к фру Мадсен, а потом пришла Аманда и… была еще одна молодая, хорошо одетая дама, а потом пришел Петтер, у которого стеклянный глаз и…
— Подожди немного, ты слишком торопишься, — перебила его медсестра. — Я знаю, к кому ходят все, названные тобой, кроме той молодой дамы.
— Как она выглядела? — ни о чем не подозревая, спросил Кристоффер.
— О, смотреть на нее было просто загляденье! Красное пальто, отделанное мехом, наверняка дорогим, потому что на вид она была богатой. Кстати, мне показалось, что это дочка советника! А впрочем, его дочь я не видел уже несколько лет, но уж очень та была на нее похожа.
Услышав это, Кристоффер почувствовал, как у него стынет в жилах кровь. Он заметил на себе взгляд главного врача и медсестры.
— И долго ли она пробыла там? — спокойно спросил главный врач. — Ты не заметил, когда она вышла?
Остальные пациенты прислушивались к их разговору, хотя и не совсем понимали, о чем идет речь.
— Нет, она не была там долго, — невозмутимо ответил Йоханнес. — За это время можно было только поздороваться и попрощаться.
Все снова переглянулись. Кристоффер заметно побледнел, черты его лица сразу заострились. И он с явным напряжением произнес:
— Из твоего окна виден соседний корпус. Не заметил ли ты, не было ли открыто там окно во время посещения больных? Вон то, на самом краю!
Посмотрев туда, Йоханнес кивнул.
— Не могу точно сказать, было ли это во время посещения больных, — сказал он. — Но я помню, что видел руку, открывающую окно. И я помню, что подумал тогда, что люди эти не в своем уме. Открывать окно в такую ветреную погоду! Но я подумал, что там, наверняка нет больных, потому что иначе они замерзли бы!
— Но там была больная… — медленно произнес Кристоффер, от потрясения чувствуя себя больным.
— Ты сказал, что запомнил руку, открывающую окно, — сказала медсестра, желавшая все знать.
Йоханнес не обратил внимание на то, что это был весьма странный вопрос, и тут же ответил:
— Сейчас припомню… м-м-м… — он сдвинул брови, пытаясь сосредоточиться. — Рука… Мне показалась, что она была смуглой… Но я точно не помню…
Кристоффер бессильно привалился к стене.
Никто не обронил ни слова. Все были явно растеряны, никто толком не знал, как разрешить эту проблему.
— Ты порвал вчера с ней, не так ли? — еле слышно произнес главный врач.
— Да.
— И она знала о твоей заботе о Марит?
— Да.
Они говорили предельно тихо, чтобы их не могли услышать пациенты.
Наконец Кристофферу удалось взять себя в руки.
— Я пойду к Марит и посижу с ней, — сказал он. — Ты без меня справишься?
— Да, конечно, — ответил главный врач. Поблагодарив Йоханнеса, они вышли в коридор. Повернувшись к нему, главный врач сказал:
— Я займусь этим, Кристоффер. Я знаю, что нехорошо быть злорадным, но теперь советник получит сторицей за то, что лишил больницу дополнительных ассигнований!
Кристоффер не мог принимать участие в этом триумфе, он чувствовал себя физически больным, опозоренным и несчастным. У него все болело внутри.
В этот вечер Лиза-Мерета решила нанести Кристофферу более прямой удар. Она пригласила к себе домой своих лучших подружек, и ее родители были уведомлены о том, что она «порвала с Кристоффером». Когда собрались гости, она с презрением поведала им о том, как он злоупотребляет доверием больницы и в свободное время делает женщинам аборты, за что ему эти бесстыдные распутницы платят большие деньги. Да, ей известно, что к нему обращались и замужние женщины, пожинающие плоды своей неверности.
Поэтому она отказывается иметь дело с таким человеком, придерживаясь строгих моральных принципов. Порвать с Кристоффером — единственно правильное для нее решение. Она говорила об этом с одним полицейским, теперь ему не отвертеться от штрафа.
Родители ее были шокированы и возмущены и говорили наперебой, как смело повела себя их девочка, как высоко она держит знамя морали, решившись на скандал и унижение, связанные с отменой свадьбы. А подружки ее готовы были умереть от любопытства, им не терпелось узнать имена тех, кто предпринял операцию избавления от плода, но Лиза-Мерета сказала, что будет держать рот за семью печатями. Она добавила, что им не удастся заставить ее выдать эти имена. Это такая грязная история, что у нее нет желания говорить об этом. А ее родители сентиментально восклицали, какая у них удивительная дочь.
Подружкам хотелось узнать больше, им не терпелось узнать, как Кристоффер воспринял разрыв. Лиза-Мерета была центром внимания в салоне Густавсенов. То, что она рассказывала, было всем любопытно!
Склонив голову набок, Лиза-Мерета удрученно, но с обычной своей мягкой улыбкой, произнесла:
— Конечно, он воспринял все это тяжело, бедняжка, он ведь был так привязан ко мне…
— Да, но что он сказал, когда ты поставила его перед фактом? — спросила одна из подружек и получила в ответ сердитый взгляд Лизы-Мереты.
— Тогда он об этом не слишком задумывался, — ответила она. — Едва ли он вообще слышал мои слова, поскольку он стоял тогда на коленях — да, в буквальном смысле слова — и умолял меня, чтобы я не гнала его прочь. Но я была неумолима. Я не потерплю
