Он откинулся на резную спинку кресла и стал смотреть вверх, а Мериамон подошла к нему близко-близко и уставилась в его глаза упорным, настойчивым взглядом, нашептывая какие-то таинственные слова на мертвом языке. По мере того как она шептала, лицо Реи становилось точно лицо умирающего, тогда она отступила назад и произнесла громко и повелительно:
— Отделился ли ты, дух Реи, от тела его?
И губы Реи медленно произнесли ей в ответ:
— Я отделился от плоти. Куда прикажешь идти?
— Во двор храма Хатхор перед святилищем ее!
— Я там, где ты приказала!
— Говори: что ты видишь?
— Вижу человека в золотых доспехах, а перед ним, преграждая ему путь, столпились тени умерших героев, хотя он не может видеть их своими телесными очами. Из святилища доносится женский голос, поющий странную, красивую песнь.
— Повтори, что ты слышишь!
И отделившийся дух Реи-жреца повторил царице Мериамон все слова песни златокудрой Елены. Из нее она узнала, что в святилище Хатхор восседает Елена-аргивянка. Сердце царицы упало, колени ее подломились, она едва не лишилась чувств, только желание узнать больше поддержало ее.
— Говори, что видишь теперь! — приказала она отделившемуся от плоти духу Реи, и тот послушно передал ей, как Скиталец сражался с невидимыми стражами-охранителями красоты Елены, и все, что с ним было дальше. Мериамон громко вскрикнула от радости, узнав, что чужестранец прошел невредимым в самое святилище. Затем дух постепенно передал ей все, о чем говорили между собой там Одиссей и Прекрасная Елена.
— Скажи мне, какое лицо у этой женщины! — приказала царица Мериамон. — Какою ты видишь ее?
— Лицо ее той красоты, какая, точно маска, легла на черты умершей Натаски, на черты Ба и на лицо Ка, когда ты беседовала с духом той, которую убила!
Мериамон громко застонала, поняв, что приговор над нею свершился.
Затем дух Реи рассказал о любви Одиссея и Елены-аргивянки, ее бессмертной соперницы, об их поцелуе, обручении и свадьбе, назначенной на следующую ночь. На все это царица Мериамон не промолвила ни слова, но, когда Скиталец покинул святилище, она принялась снова нашептывать какие-то заклинания в ухо жреца Реи, затем призвала дух его в тело, и тогда он проснулся, как человек, спавший крепким сном и ничего не знающий о том, что с ним в это время было.
Реи раскрыл глаза и увидел перед собой царицу, сидевшую на ложе с лицом бледным, как у мертвеца, черные круги легли вокруг ее больших, глубоких, темных глаз.
— Что такое ужасное слышала ты, Мериамон? — тревожно спросил старик, взглянув на нее.
— Слышала я многое, чего не следует повторять! — ответила она. — Но тебе скажу: тот, о ком мы говорили, прошел невредим мимо духов героев и увидел ложную Хатхор, эту проклятую женщину; теперь он, так же невредим, возвращается сюда. Ну, а теперь иди, Реи! Я должна быть одна!
XVII. Пробуждение спящего
Реи удалился с тяжелым сердцем, а царица Мериамон прошла в свою опочивальню и, приказав евнухам никого не пускать, заперла дверь и, кинувшись на свое ложе, зарыла лицо в подушки. Долго лежала она неподвижно, точно мертвая: сердце в ее груди нестерпимо горело; жгучие слезы залили лицо. Теперь она знала, что смутное предчувствие, временами пугавшее, временами манившее и дразнившее ее, должно было теперь сбыться. Она знала, кто ее соперница.
Мериамон была хороша, так хороша, что равной ей по красоте не было женщины в целом Кемете, но после златокудрой Елены красота ее меркла, как меркнет яркий огонь перед солнечным светом. Скиталец искал Елену и ради нее объездил моря и земли, а она, Мериамон, думала, что он стремится к ней. Нет, думала мстительная царица, если он не может принадлежать ей, то и Елене не будет принадлежать, лучше она увидит его мертвым!
Завтра Одиссей и Елена должны встретиться за час до полуночи. Значит, завтра он должен умереть. Но как? Курри-сидонец может подать ему чашу с ядом, а после этого она убьет Курри, сказав, что он отравил Скитальца из-за ненависти к нему. Но нет, если она убьет Скитальца, то как будет жить без него? И она тоже должна тогда искать своего счастья в царстве, управляемом Осирисом, но там она не могла рассчитывать на блаженство. Что же ей делать? Ответа на этот вопрос не было.
Вдруг Мериамон вспомнилось, что есть некто, кто должен ей ответить и помочь. Она встала с постели и ощупью, впотьмах, так как уже совершенно стемнело, добрела до резного сундука с инкрустацией из слоновой кости и, достав из-за пояса ключ, раскрыла его. Здесь хранились разные драгоценности, зеркала, запястья, уборы, редкие алебастровые сосуды и смертельные яды, но их она не тронула, а, запустив руку глубоко, на самое дно сундука, достала оттуда темный ларец из Тифоновой кости (как называли египтяне сталь), считавшийся народом «нечистым». Нажав секретную пружину, Мериамон раскрыла крышку и вынула из этого ларца маленькую шкатулку, которую поднесла к своим губам и стала над нею шептать какие-то слова на языке мертвого народа. После этого крышка этой шкатулки сама собой медленно приподнялась, и луч света узкой полосой вырвался из-под крышки, тонкой змейкой заиграв во мраке комнаты.
Тогда Мериамон заглянула в шкатулку и содрогнулась, но тем не менее запустила в нее руку и, прошептав: «Выйди, выйди, Первородное Зло!» — вынула что-то на ладонь вытянутой руки. Вдруг это нечто загорелось, точно красный уголек в серой золе очага. Потом из красного оно стало зеленым, затем белым и мертвенно синеватым, с виду предмет этот походил на свившуюся клубком змею, сделанную из опала и изумруда.
Некоторое время Мериамон смотрела на нее как бы в нерешительности.
— Спи лучше, гадина… Дважды уже я смотрела на тебя и рада бы никогда более не смотреть!… Нет, я все же решусь!… Ты — дар древней премудрости, замерзший огонь, спящий грех, живая смерть, в тебе одной обитает премудрость!
Порывисто обнажив свою белоснежную грудь, Мериамон положила сверкающую безделушку, казавшуюся змейкой из драгоценных камней, себе на грудь, но при холодном прикосновении ее невольно содрогнулась: эта крошечная змея была холоднее смерти. Обхватив обеими руками одну из колонн комнаты, царица стояла, превозмогая нестерпимую боль, которую она молча выносила некоторое время, пока то, что было холодно, как лед, не стало горячо, как огонь, и не засветилось ярко, ослепительно блеском сквозь шелковую ткань ее одежды. Так она стояла около часа, затем проворно сбросила с себя всю одежду и распустила свои шелковистые черные волосы, ниспадавшие до пола. Нагая, склонив голову на грудь, она стала дышать на Первородное Зло, так как оно может ожить только под дыханием человека. Трижды она дохнула на него и трижды прошептала: «Проснись! Проснись! Проснись!»
