Феликс нацепил свой великолепный шлем. Лицо побелело, а глаза блестели из-под забрала. Разогретый воздух струился над доспехами. Они все натянули латные перчатки и повязали синие ленты Шаретти. Асторре также выбрал свой лучший шлем с забралом и перьями, в котором красовался в Милане. Бородатое лицо горело кровожадной страстью. Он то и дело что-то выкрикивал Томасу, который, не оборачиваясь, теребил рукоять меча.
Юлиус огляделся по сторонам. Абрами. Манфред. Крупный мужчина в доспехах окликнул его из-за спины.
— Я что-то не вижу Лионетто. Он уже выехал?
Под шлемом виднелось знакомое лицо Николаса с непривычным шрамом и ямочками на щеках.
— А ты куда собрался? — спросил его Юлиус.
— Женщины выбросили меня из повозки. Я даже не мог сопротивляться. Тоби тоже здесь нет.
— Я знаю. Это означает… Боже правый, а вот и он! — воскликнул Юлиус.
Никто и не подумал, что его восклицание относилось к Тоби, хотя в этот миг лекарь появился у выхода из шатра Урбино. А рядом с ним возник и сам граф Федериго, неподвижный, как изваяние, которого два оруженосца с трудом усадили на боевого коня.
На графе не было доспехов. Он одолжил у кого-то кожаную куртку, и ее зашнуровали поверх повязок, наложенных лекарем от шеи до пояса. Вместо шлема, на редеющих волосах, еще примятых от подушки, красовалась легкая шапочка. Изуродованное лицо с рассеченным надвое носом выражало мрачную решимость.
Это последнее ранение было далеко не первым для человека, который в жизни своей не знал ничего, кроме войн. Но на сей раз он едва не погиб, — и это во время дружеского турнирного поединка! Теперь спина стала основной его слабостью. Он посерел от боли и с трудом переводил дыхание, садясь в седло, но все же выехал на холм, натянул поводья и привлек внимание войска, чтобы обратиться к солдатам. Несмотря на боль, он напрягал легкие, чтобы все до единого могли слышать его мощный голос.
Он ни в чем не винил Алессандро Сфорца. Однако враг вывел на поле боя все свои войска, и теперь они должны сделать то же самое или потерпеть унизительное поражение. Уже сейчас их отряды держат слишком протяженную линию обороны. Очень скоро, если не прийти им на помощь, то враг сможет совершить прорыв. И тогда весь лагерь будет захвачен. И конец их надеждам попасть в Неаполь и помочь королю Ферранте защитить свою столицу. Доселе он еще надеялся, что многие из тех, кто уже успел побывать в сражении, получат время для передышки. Но этому было не суждено случиться. Господь вознаградит их.
Больше ни на что не было времени. Они сели в седло.
Юлиус обернулся к бывшему подмастерью:
— Господи Иисусе, это твой первый бой?
— Все очень просто, — откликнулся Николас. — Держись на лошади и уворачивайся от ударов. А ты что здесь делаешь? Ты же стряпчий!
— То же, что и ты. Я чувствую себя в большей безопасности с Асторре, чем в лагере с обозом. Держись к нему поближе и делай все, что он скажет.
Николас засмеялся. Прежде чем Юлиус успел спросить почему, их понесло неудержимой волной за ворота, и, набирая скорость, они сперва рысью, а затем и галопом поскакали на иоле боя, с развевающимися флагами и сопровождаемые ревом труб.
Битва при Сан-Фабиано, столь неосмотрительно вызванная к жизни, длилась семь часов. К тому времени как сумерки положили конец кровопролитию, она успела заслужить имя одной из самых жестоких схваток того времени. Четыре сотни лошадей были убиты. Сколько солдат лишились жизни, определить было труднее, поскольку обе стороны забрали своих убитых. После того как граф Урбино бросил в бой все свои резервы, непосредственная угроза над лагерем была устранена. Но к этому времени войско Пиччинино уже вступило в кровавую сечу с силами Сфорца и Урбино, и никто не ждал пощады.
Сражение разделилось в разных направлениях, то угрожая лагерю Урбино, то оттесняя людей Пиччинино к склонам холма. Мертвые лошади лежали, словно огромные валуны. Другие в падении захватывали и повергали наземь всадников. Раненые и убитые были повсюду. В пылу сражения бойцы едва могли успеть опустить глаза, чтобы ни на кого не наступить. Когда солнце начало клониться к горизонту, тела павших устилали равнину, насколько хватало глаз, а спешенные всадники еще сражались, а чаще просто стояли, покачиваясь, едва не лишаясь чувств от усталости, ранений или жары.
Юлиус уцелел, и Асторре тоже. Стряпчий не напрасно столь высоко оценил воинские способности Асторре. Здесь он был в своей стихии: когда вел людей в битву, направлял их, поддерживал воинский дух и старался сохранить солдат в живых.
Увы, но сегодня в этом он не слишком преуспел. И никто не справился бы лучше на его месте. Сильнее всего пострадали ружейные стрелки, ибо они были непривычны к рукопашной. Они даже не взяли с собой ружья, бесполезные в такой сече. Наибольший ущерб с обеих сторон наносили арбалетчики. Огромный урон. Юлиус видел, как пал Абрами и Лукин, лучший повар и фуражир, какой только был у Асторре. Кузнец Манфред потерял лошадь в самом начале, но успел вовремя спешиться и вскоре поймал себе другую, оставшуюся без хозяина. Чуть погодя Юлиус заметил рядом с ним Николаса и обрадовался.
Позднее он видел и Феликса, но мальчишка тут же устремился куда-то прочь, и Асторре тщетно звал его обратно. Все это время все они тщились уследить за Феликсом и старались держаться по возможности ближе к нему. Он был сыном их хозяйки, и достаточно отважным парнем — будь он неладен! — чтобы то и дело рисковать жизнью. Почти все время, когда он не сражался, Юлиус искал глазами Феликса. Николас тоже. И даже Тоби. Больше всего его потряс вид Тоби, без шлема, который одной рукой удерживал лошадь под уздцы, а другой помогал взобраться в седло графу Федериго. Затем Юлиус вновь окунулся в сечу и потерял из вида лысую голову приятеля.
Сломанная рука к тому времени претерпела столько ударов, что он почти не чувствовал ее, а кисть в латной перчатке саднила, словно с нее заживо содрали кожу. Затем Юлиус поднял голову и, напрягая воспаленные, горящие глаза, увидел, что солнце начало клониться к горизонту, а земля потемнела под телами павших.
Немногочисленные всадники медленно перемещались по нолю боя на хромающих лошадях, преграждая дорогу врагу скорее телом, нежели воинским умением. Мелкие стычки постепенно сходили на нет, и разрозненные отряды начали собираться вместе, но больше не пытались идти в атаку. Воздух, розоватый от пыли, был пронизан стремительным плеском стрижиных крыл, но их щебета не было слышно за стонами и криками, поднимавшимися с земли.
— Всем строиться! — скомандовал Асторре. — Граф подает знак к отступлению.
