мое тело горело, словно в адском огне, а голова нехило так кружилась. Похоже, температура зашкаливает. И боюсь, что долго мой изношенный старческий организм такого издевательства над собой не перенесет. Да и то странно, что столько продержался…
— Говори, сволочь! — Капитан размахнулся и оторвал задницу от стула, видимо, намереваясь отвесить мне тяжелую затрещину.
— СИДЕТЬ!!! — неожиданно рявкнул я громовым голосом. И откуда только силы взялись?
От меня словно бы отошла какая-то «волна», невидимая глазу и неуловимая обычными органами чувств. Она стремительно распространялась в окружающем пространстве. Попавшаяся ей на пути электрическая лампа, продолжающая нещадно резать мне глаза, отчего-то разгорелась во стократ ярче. Раскалившаяся вольфрамовая спираль вспыхнула, словно маленькое солнце, а после стеклянная колба лопнула с глухим чпоком, окатив меня острым стеклянным крошевом. Столкнувшись с «волной», заискрила электропроводка, добавив в кабинет вони от спекшейся и задымившей изоляции. Но у дверей кабинета «волна» застопорилась и дальше не пошла, и я это отчетливо почувствовал. Не знаю, каким таким местом, возможно, своей тощей старческой «задницей».
Капитан, застыв с поднятой вверх рукой, с размаху хлопнулся копчиком о твердое сиденье стула и завозился на нем, пытаясь вновь подняться на ноги. Несмотря на все его ужимки, у него это не слишком удачно получалось — капитан словно приклеился к стулу, а тот, в свою очередь, как будто прирос к полу. А младлей и вовсе застыл, словно соляной столб, только испуганно пучил лупоглазые зенки и разевал рот, словно рыба, выброшенная из родной водной стихии на прибрежный песок.
— Сенька[16]! — наконец выдохнул малец, и его глаза буквально побелели от сковавшего его ужаса. — Всамделишный! Нам всем писец!
— Блокиратор! — Капитан дернулся было к расположенному рядом сейфу, но я успел быстрее.
— Замерзни, утырок! — бросил я в гневе, желая лишь одного, чтобы капитан не добрался до неизвестного мне «блокиратора». Осознание, что эта штука не прибавит здоровья, пришло, как-то, само собой.
Очередная «волна», отделившаяся от моего тела, оказалась менее мощной, но не столь рассеянной в пространстве — узконаправленной. Однако её последствия меня попросту шокировали: «искривление пространства», вызванное, не иначе, как моей волей, соприкоснулось с капитаном, и он замер неподвижной статуей, в нелепой попытке дотянуться до приоткрытого сейфа. Его землистое лицо неожиданно приобрело оттенок дорогой мелованной бумаги и принялось стремительно покрываться шершаво-колючей изморозью!
«Мать моя женщина! Он чего, действительно замерз? Я ведь хотел, чтобы он просто замер… остановился…» — Неожиданно нахлынувшая слабость прервала и без того путанные мысли. Потолок и стены закружились в стремительном хороводе. Я почувствовал, что теряю сознание.
По ушам неожиданно резанул истошный крик пришедшего в себя лейтенанта, но прозвучал он отчего-то низко и тягуче, словно залип в застывающем расплавленном гудроне:
— Тре-е-е-во-о-га-а! Ма-а-а-ги-и-и-и!
«Вот же, мля, бульонный кубик „магги“, твою медь…» — Мысли текли странно, медленно и вяло. Время как будто замедлило свой бег. Потеряв равновесие, я грохнулся со стула, но до встречи моего лба с полом, казалось, прошла целая вечность. — «Ну вот, наконец-то!» — подумалось мне, когда глаза начала застилать непроницаемая серая пелена. — «Надеюсь, что хоть в этот раз сдохну окончательно и без дешевых фокусов. Слишком стар я для такой вота суеты… И не мой это мир… И не моя это страна… И не моя эта война… не моя… не моя… не моя…»
Из уничтоженного протокола допроса
Зовут меня Илья Данилыч Резников. Пенсионер. Ветеран. Имею ранения и государственные награды. В общем, старая и никому не нужная перечница. Думал ли я, что доживу до такого… кхм… почтенного возраста? Сто два года… Это вам не хер в стакане! В стакане, между прочим, я храню вставные челюсти-присоски, ибо от остатков зубов еще в семидесятник избавился насовсем… Поэтому, никакому херу там не место!
Супружница моя, Глафира Степанна, царствие ей небесное, уж лет сорок как преставилась… Скучаю по ней, что и не передать словами! Красавица была, хохотушка… Тридцать лет и три года мы с ней… как в сказке… душа в душу… Только вот не померли в один день, как в сказке… И бабу я себе после так и не нашел. Не нужен был мне никто, кроме нее. Так и прожил остаток дней одиноким бобылем, как сыч… Детей пережил… А внуки и правнуки забыли… Разъехались кто куда, разлетелись… Так и доживал, ждал, когда Смертушка к себе приберет… Но и она, видимо, позабыла за давностию лет. Чай, тоже, не девка молодая.
Последние два года из дома почти не выходил, хоть и не боялся заразы новомодной. А чего мне бояться — отбоялся давно. И вот выперся как-то, за хлебушком… Хлебушка свежего прям до смерти захотелось… Хрустящего… С корочкой… Чтобы только-только из печи… Есть у меня рядом булочная, где такой вот хлеб выпекают… Если к определенному времени подойти — всегда горячей буханочкой разжиться можно. Покряхтел по-стариковски, вооружился тростью — штормит меня без нее. Ноги совсем слабые стали, не держат. И пошаркал себе… потихоньку… Раз шажок, два шажок — вот и хлебушка свежего раздобыл! Но идти в свою опостылевшую одинокую нору совсем не хотелось. Весна, лето почти. Теплынь. Люди спешат по своим делам…
Решил на реку сходить, благо недалеко. А то, глядишь, в последний раз на эту красоту гляну… Кто его знает, куда меня после смерти распределят? На райские кущи никакой надежды нет — не праведник я, совсем не праведник… Хоть и за правое дело, а людишек в свое время немало положил… Хотя, какие они люди? Нелюди! Но на скидку у апостола Петра все равно не рассчитываю — не тот я для небес контингент. А других в СМЕРШе и не держали. Да и после войны гнид всяких, по щелям забившихся, да по лесам схоронившихся, выискивать и пачками давить приходилось на службе в МГБ СССР…
Разморило в тепле, да тишине и не заметил, как просидел на берегу до самой темноты. Хлебушком свежим угостился, птичек-рыбок тоже покормил, да и домой, не торопясь, потащился. Уж не знаю, когда в следующий раз сподоблюсь…
Чуть-чуть до дома не дошел, когда из темной подворотни крик девичий донесся: спасите-помогите! Постоял, прислушиваясь: мало ли? А то показалось мож? Много чего в последнее время кажется… Но нет, действительно какая-то возня в подворотне… Нехорошая такая возня… Еще раз вскрик из темноты донесся, а потом глухое мычание и низкий голос, угрожающий… И прохожих на улице, как назло, нет совсем… А куда мне-то встревать? Просто плюнь в меня — и нету деда! Был, да весь вышел, даже
