Итак, предложение обрело силу решения. Предупреждаю: того, кто его нарушит либо же по злому умыслу попытается надуть остальных, мы будем рассматривать как предателя. Согласны?
Все. Правильно! Согласны!
Бела. Ну, а сейчас… сейчас каждый может пригласить девушку на один танец. Начнем совместный штурм.
Ласло. Семеро против Фив!
Смех.
Бела. Друзья! Ваши руки!
Все. Вот они!
Бела. И… в добрый час! Итак, семеро против Фив… В алфавитном порядке. Андраш, пожалуйста! А заодно сообщи ей решение гвардии.
Андраш. А это обязательно?
Дешке. Так ли уж нужно сообщать желторотой девице наше решение?
Шум, звон бокалов.
Бела. Тихо! Я считаю, что да. Речь идет о ней, значит, она имеет право знать.
Дешке. Эта желторотая имеет право?! Поясни!
Бела. Поясняю: справедливость нашего решения поможет ей, несмотря на ее скудный ум, понять его.
Все. Вот это точно! Виват! Да здравствует!
Андраш. Но почему именно я должен сообщить ей это?
Шандор. Я остался в меньшинстве. Давайте я сообщу…
Все. Верно! Верно!
Звуки танцевальной музыки становятся громче, потом постепенно стихают.
Шандор. Верно-то верно. Однако, насколько я помню, вы тогда приняли это наше решение без особой радости.
Моника. Мне оно показалось немного странным… Но потом я включилась в игру. И в конечном итоге мне было неплохо. Какую девушку провожали в кино семь кавалеров? Кому семеро старшекурсников помогали выполнить семинарскую работу? Не правда ли? Даже моя мама радовалась, бедняжка: «Пока у тебя семь ухажеров, я за тебя не боюсь!» Вы были мне братьями, и от этого братства, мне кажется, все мы что-то получили. Одни больше, другие меньше — кто сколько сумел… В мире бушевала страшная гроза. Мы заучивали и постепенно вновь забывали различные географические названия. Кутно, Вестерплатте, Тронхейм… гибель Роттердама… Мы должны были это пережить. Вместе мы оплакивали падение Парижа… Наше братство было прибежищем и спасением в этой грозе. Благодаря ему в моей памяти, памяти постепенно стареющей женщины, эти мрачные годы озарены золотистым светом…
Шандор. Все нас считали братьями. И думали, что вы младшая сестра кого-нибудь из нас…
Моника (с легкой иронией.) Думали, что я ваша младшая сестра… Да-да. Пока не наступил день, когда, сдавая подряд семь экзаменов по педагогике, я в ужасе бегала из одного коридора в другой, к дверям, за которыми заседали различные экзаменационные комиссии.
Шандор. А мы семеро спустя несколько дней все вместе праздновали исход ваших основных экзаменов. Насколько я помню, вы окончили курс с двумя отличными оценками. Верно?
Моника. Взявшись под руки, с песнями мы гуляли по Музейному кольцу. Зашли, конечно, в «нашу» кондитерскую, где отметили это великое событие двумя порциями кремового торта на каждого и — неслыханное мотовство! — бутылочным пивом. Замечу, что кремовый торт и пиво — плохое сочетание, но что ж… нас это мало трогало! Бела председательствовал… В последний раз.
Гул голосов, звон стаканов.
Бела. Господа преподаватели… о-о, прошу прощения! Госпожа преподавательница! Господа преподаватели, боевые друзья, французская гвардия! Наша маленькая община сегодня распадается.
Голоса протеста, звон стаканов.
Распадается, что ж поделаешь! Такова жизнь! И сейчас, в соответствии с нашим решением и с нашим торжественным обетом, я предоставляю право членам нашей компании поодиночке проститься с нашей общей подругой, с солнцем, золотившим последние годы нашей учебы, с месяцем, серебрившим их, — с предметом нашей пылкой любви. Попытайтесь хоть так, поодиночке, принудить Фивы, — те Фивы, которые мы не смогли взять совместным штурмом, — сдаться на милость победителя.
Смех.
Тише! Моника, достаньте вашу записную книжку! Составим расписание свиданий! Меня запишите, если вам это удобно, на понедельник, третье июня.
Тамаш. А меня на пятое июня — четвертого я сдаю экзамен в консерватории.
Все. Двадцать второго июня!.. На третье июля удобно?… В августе я вернусь в Будапешт, двенадцатого августа, хорошо?
Шум голосов затихает, заглушаемый звуками кафе.
Моника. Первое свидание у меня было с Белой… Мы встретились в Буде, у Королевского дворца. Гуляли по галереям Бастиона Рыбаков. Я больше молчала, говорил он.
Бела. Здесь я хочу проститься с вами, Моника. И с городом, который был мне таким чужим, но который я так полюбил за эти пять лет. И безнадежно!.. Дворцовая гора! Маленький холм на берегу Дуная. Древний форпост. Вот уже тысячелетие стоит он и стережет переправу через великую реку… Эта пыль, приставшая к нашим подошвам, хранит в себе прах народов Европы и Азии, а цветы, растущие по склонам Будайской горы, напоены кровью этих народов. Большинство крупных городов несет на себе приметы той или иной великой эпохи. Будапешт не знал великих эпох в своей истории, в лучшем случае были лишь великие моменты. Он древнее Рима, но вместо Колизея в нем сохранились лишь остатки провинциального военного цирка. Нигде не было пролито столько крови за христианство, как здесь. Но у нас нет нй своего Нотр Дама, ни Собора Святого Петра. На протяжении полутора веков здесь сидели турки, но они не оставили после себя ни Альгамбры, ни Айя Софии — только могилу Гюль-Бабы да несколько бань… Резиденция королей!.. Дворец, который, наверное, выше самой горы. В нем пот и кровь людей, которые строили его для королей. А те лишь наведывались сюда. И с этой горы обстреливали город. Бедный город!.. Пожалуй, самый бедный в Европе, и все же — самый богатый. Никакой другой так щедро не растрачивал бы труд и кровь… Здесь все так непонятно и так незавершенно… Большой порыв и большое крушение… Святые намерения и дешевый цинизм, скептицизм… Улица здесь ежедневно рождает новые шутки, превращает в посмешище идеи, эпохи и умирает за них же… Здесь даже сладкое имеет странный, горьковатый привкус. Тот, кто узнал этот город и привык к нему, нигде не сможет чувствовать себя дома. Нигде не найдет он другого такого города, вечно жизнерадостного, вечно начинающего жить снова и снова…
Моника. Ну, не хватает только, чтобы вы заговорили стихами.
Бела. Именно так, Моника. Вот, послушайте, пожалуйста, «Будапештский романс»:
Нужно прощаться… Башни рыдают,
Скачут мысли и в памяти тают…
А в небе весеннем с ветром летит
Мелодия песни и грустно звучит.
Старик Будапешт нашу юность хранил,
Мечту нашу скрытую озарил…
Падают наземь звезды дождем,
Свет их мерцающий в сердце моем,
И в сердце, — хоть ты и не знаешь, —
Любовь моя, ты, дорогая!
Горят, змеятся огни реклам
На синем небе брильянтами ламп,
Ими же высвечен
