них.
Моника. Я тоже многим обязана дружбе со всеми вами, Лаци. Братьев и сестер у меня нет, родители мои в разводе, вы были для меня семьей. Вспоминаю, как я боялась университета…
Приглушенный гул голосов в кафе.
Мы гуляли по набережной Дуная, на Уйпештской стороне, — туда повел меня Ласло. Облезлые, обшарпанные рабочие дома, пустыри, и на пустырях, среди мусорных куч, полуразвалившиеся хибарки, зарывшиеся в землю лачуги…
Тихо звучит музыка.
………………………………………………………………
Ласло. Видите, здесь живут люди. И здесь и там. Из полутора миллионов жителей Будапешта так, или почти так, живет около полутора миллионов. А из десяти миллионов венгров — почти все десять миллионов…
Слышится нестройное пение пьяных.
Строители!.. Всю свою жизнь они строят красивые квартиры — другим. С садом и гаражом. Всегда другим… Пока их совсем не сваливает их единственная отрада — вино… Скажите, Моника, вы никогда не задумывались над тем, в каком вопиюще несправедливом мире мы живем? Мы бьемся, страдаем, мы измождены физически и духовно, а радости, комфорт, здоровье, цивилизованная жизнь, можно смело сказать, принадлежат лишь тем, кто за всю свою жизнь и гвоздика в стенку не вбил, кто ничего не изобрел, кто умер бы с голоду в этом большом городе, если бы оказался предоставленным себе самому, своему труду… Разве мы не могли бы жить иначе? Разве мы не могли бы построить такое общество, которое здравым умом и чистым сердцем с легкостью создаем в своих мечтах?… Вот идут с завода… Рабочие… У них огрубевшие руки, и сами они грубы, грязны, и от них пахнет вином и луком… И все же любой рабочий из этого самого Уйпешта своей нечесаной головой лучше, чем сотня академиков, понимает, что такое социальная справедливость… У рабочих нет оружия, хотя они его производят; у них нет армии, хотя они сами ее солдаты. Но если однажды они хорошо поймут друг друга и объединятся… Если они хоть на один день объединятся и прекратят работу, то перевернется вся страна… Ах, если бы хоть однажды они объединились для общей цели!.. Я внял законам этого несправедливого мира. Говорят, только себе я обязан тем, что кем-то стал. Мне не было и десяти лет, когда мой отец попал под колеса; когда я сдавал на аттестат зрелости, умерла моя мать… Одному мне известно, на что обрекла себя это рано постаревшая, больная женщина, добившись перевода своего сына — хорошего ученика — из средней школы в гимназию! Тридцать шесть пенгё — железнодорожное пособие и пять пенгё за огромную стирку… Нет, Моника, не себе я обязан, а этой бедной рабочей женщине… И это во многом определяет всю мою жизнь. Я не могу жить трусливой жизнью мещанина… Это означало бы, что я забыл о своем долге… Вы понимаете меня, Моника?
Моника. Да, Лаци…
Ласло. Большего я от вас и не требую, — только того, чтобы вы меня поняли. И если когда-нибудь вы прочтете мое имя в газете или услышите, что я заслужил участь преступника, знайте: я не злодей и не преступник. Преступник не я!
Моника. Я буду знать, Лаци… И благодарю.
Музыка стихает; громче слышатся голоса в кафе.
………………………………………………………………
Через несколько дней его арестовали… Полиция арестовывала тогда коммунистов и всех «подозрительных» лиц, — уже шла война против Советского Союза… Позже я услышала, что его интернировали, а затем послали на фронт, в штрафную роту… Такова история моих свиданий.
Шандор. А седьмое свидание не состоялось.
Моника. Двадцать девятого августа сорок первого года, в тот день, когда мы должны были встретиться с вами, я получила телеграмму… Это почти чудо, — сообщали вы, — но вам удалось получить разрешение на выезд за границу. Университет и Академия сделали все для того, чтобы вы в составе дипломатической миссии смогли поехать в Японию. Если вы упустите эту возможность — повестка о призыве, война… И тогда на долгие годы, а может быть, навсегда придется проститься с изучением восточных языков.
Шандор. Да, это было так. И еще кое-что. Вы забыли?
Моника. Нет. Через год, самое большее — через два, вы вернетесь на родину и будете претендовать на несостоявшееся свидание. А до этого вы желаете мне быть хорошей девушкой, хорошо и прилежно учиться и еще прилежнее думать о вас. (Смеется.) Шестнадцать лет я бы думала о вас!..
Шандор. Н-да… Немного затянулась эта научная командировка… Но восточные языки я изучил довольно серьезно.
Моника. Жизнь разбросала всех нас, годами я вообще ничего не слышала о вашей судьбе. Тем временем я получила диплом и вышла замуж. Герои Фив канули в прошлое.
О своем замужестве скажу лишь, что многие бедные девушки, такие, как я, могли бы мне позавидовать. Муж — молодой врач из достаточно состоятельной семьи, разумный, образованный человек, отличный спортсмен… После экзаменов по специальности я отдыхала летом в Тихани, на Балатоне. Вернее, репетиторствовала в семье одного торговца-оптовика, натаскивала его глупую дочь. Там мы и познакомились. Он был подлинным кумиром женщин. На теннисной площадке, на пляже вокруг него кружил и щебетал целый рой девушек и молодых женщин. Признаюсь, моему тщеславию льстило, что он заметил именно меня, серенькую репетиторшу, у которой даже не было модного купального костюма. Затем… осенью мы обручились, а между рождеством и Новым годом поженились. Была война… Моего мужа — тогда он был еще моим женихом — призвали в армию. Впрочем, это была скорее видимость военной службы: просто он должен был проводить ежедневный прием больных в военном госпитале. Жил он дома и даже не носил военной формы. В апреле сорок четвертого я сдала выпускные экзамены и стала педагогом. Тогда как раз начались бомбардировки Будапешта. Мы с мужем арендовали домик на горе Хармашхатархедь. Наполовину вилла, наполовину крестьянский домик, принадлежавший швабу. Я и не пыталась устроиться на работу — муж не разрешал. «Пока я жив, — говорил он, — тебе не нужно беспокоиться о хлебе насущном; место женщины дома…» Муж купил автомобиль. Впрочем, это несколько громко звучит: у нас была дешевенькая старая машина марки «тополино». Можете себе представить, в каком она была состоянии, если даже армия не пожелала ее использовать. Но все равно — автомашина, дача вдали от района частых бомбежек. Скажу прямо: я хорошо жила. И все же я без радости вспоминаю это время. Закупки, готовка, болтовня с соседками по целым дням, а с четырех часов пополудни ожидание мужа. Обычно я выходила его встречать и шла по извилистой горной дороге навстречу медленно наступающему, пыльному, полугородскому-полудеревенскому вечеру. Пустая,
