«Давайте встретимся завтра в это же время».
Развернув к зеркалу страницу с заклинанием, я ждала, пока Брашер его перепишет и дважды проверит. Потом закрыла Книгу, и правильность написанного проверил Жиль. Вовремя: зеркало опять пошло рябью, и изображение исчезло.
— Знаешь, Лавиния, я вот никак не пойму: полезна ты для Академии, или вредна? Как же мы спокойно жили, когда ты работала в основном в Службе безопасности, и здесь появлялась наездами, навести ужас на студентов и принять зачеты… — задумчиво проговорил Кайонн, проходя в свой кабинет через открытый мной портал. — Обедать будешь?
Я прислушалась к себе. Есть хотелось, но не катастрофично.
— Чаю выпью, если есть. Обедать некогда.
— Жанна! — зычный голос Кайонна еще звенел подвесками в люстре, а рыжая секретарша уже расставляла чашки и снимала салфетку с блюда с пирогами. — О! а откуда ты знала, что мы уже вернулись?
— Не знаю, господин ректор, как-то чувствую. То ли звук такой получается, когда госпожа профессор портал открывает… будто струна в гитаре рвется, только бесшумно. То ли сквозняк возникает, — она скромно потупилась.
— То есть, девочка, получается, что способности к магии у тебя все-таки есть? — спросила я. — Тебя проверяли в детстве?
— Нет, госпожа профессор. У брата обнаружили магический талант, когда ему было десять, а мне восемь. Меня и проверять не стали, у родителей не было лишних денег. Да и зачем девчонке образование, сказал отец, лучше учись готовить. А когда родители погибли, я поняла, что брат тут без меня пропадет…
— Жанна, только не разводи здесь сырость! — Кайонн замахал на нее руками. — Скажи лучше, профессор Синигибский еще не в отпуске?
— Нет, я его сегодня видела, он вас спрашивал. Сказал, ничего срочного.
— Ага, вызови-ка его ко мне. Минут через десять, а мы пока чай выпьем. Кстати, пироги откуда?
— Я вчера испекла! — донеслось из приемной. — Господин ректор, а для вас там специальный отвар в термосе!
— На первый курс? — спросила я, нацеливаясь на особо аппетитный румяный пирожок.
— Думаю, да, на вечерний. Я такого секретаря не отпущу, — Кайонн схватил соседний пирожок, и зажмурился от удовольствия. — М-м-м, с грибами!
— А Синигибский все еще глава приемной комиссии?
— Ну да, а что делать? Пока еще никто не может управляться со сферой выбора так, как он.
Сфера выбора была, собственно, основным инструментом для отбора способных людей и не-людей при приеме в Академию. Поступающему нужно было всего лишь положить на нее руку и произнести определенную формулу; если у абитуриента были способности к магии, приемная комиссия видела, как сфера загорается цветной вспышкой. Насколько было мне известно, огонь давал красный цвет, воздух и вода — голубой, а у некромантов получался черный. Вот только сфера была очень капризным инструментом, и подготовить ее к процедуре приема удавалось далеко не каждому…
Когда профессор Синигибский постучал в дверь кабинета, я откланялась: мы с ним категорически не могли находиться в одном помещении больше пяти минут, тут же начинали ссориться из-за чего угодно, от закрывания форточки до произношения полной формулы титулования Императора Кхитая.
Жанна остановила меня, когда я вышла в приемную, и, краснея, спросила:
— Простите, госпожа профессор, а… где вы красились? Такой цвет замечательный, вся Академия обзавидуется!
Я могла только глубоко вздохнуть и воспользоваться советом Кайонна, ответив:
— Знаешь, Жанна, это у меня, наверное, цвет волос изменился от переживаний!
Глава 31
Зеркальное стекло растаяло, будто было ледяным.
Брашер качнулся вперед, потом, будто не веря собственным глазам, протянул руку и пощупал край рамы.
— Ну же, Теодор, скорее! — подбодрил его Кайонн. — Мы не знаем, сколько продержится этот, условно говоря, портал.
Это подействовало: тот метнулся к столу, схватил толстый том и пару тетрадей и выпрыгнул из золоченой рамы. Будто только этого кто-то и ожидал, в раме стало вновь появляться зеркальное стекло, сперва совсем тоненькое и полупрозрачное. Это было больше всего похоже на то, как схватывается льдом вода в проруби. Еще несколько мгновений, и перед нами вновь было зеркало, исправно отражающее обстановку зала.
Брашер бросил на пол свои тетради и схватил меня и Кайонна за руки.
— Все-таки получилось! — бормотал он, — боги всемилостивые, все-таки получилось! Друзья мои, скажите что-нибудь, я столько лет не слышал человеческого голоса! Самое ужасное, что там было — это абсолютная тишина. Вы спасли меня!
Он кинулся обнимать меня, потом Кайонна, потом снова меня…
— Знаете, давайте продолжим разговор у меня в кабинете, — предложил ректор. — Или, хотите — пойдем в сад?
— Сад? Ох… Я забыл, совсем забыл, что бывают сады, леса, деревья, реки… Море, я ведь могу отправиться к морю! — бормотал Брашер, не в силах выпустить мою руку.
Хорошо, что портал в кабинет ректора я уже открывала без лишних жестов, он был попросту привязан к ауре — так же, как портал откуда угодно в мой особняк или в приемную Службы безопасности. Мы выпали из портала, и через минуту Жанна внесла поднос с чайником, чашками, пирожками в корзинке, прикрытой белой салфеткой, и большим термосом с травяным отваром для Кайонна.
Брашер бросился к окну, распахнул его и застыл, глядя во двор Академии. Там как раз завхоз распекал нерадивого орка-дворника, используя при этом выражения настолько непарламентские, что я заслушалась. Но Брашер впитывал эти звуки, словно сладчайшую музыку. А уж когда колокола прозвонили полдень — сперва на Башне Святых сердец, что на холме Мучеников, а потом и в других храмах центра Лютеции, — он вцепился в подоконник так, что пальцы побелели.
— Теодор, — я положила ладонь на его руку. Он вздрогнул. — Пойдемте, выпьем чаю и освободим господина ректора от нашего присутствия. Хотите, я с вами прогуляюсь по Лютеции, покажу, где что. Вы ведь давно здесь не были…
Сознаюсь, последняя фраза прозвучала по-идиотски, но я пока не знала, как и о чем с ним разговаривать. К счастью, мои моральные мучения Брашер прекратил сам, и наилучшим образом: он поцеловал мне руку, сел в кресло, спокойно налил себе чаю и взял пирожок.
— Итак, друзья мои, я был в заключении больше трехсот лет по вашему ходу времени. Для меня прошло около ста, и, честно говоря, если бы я знал заранее, какие будут эти годы, я бы покончил с собой сразу. Я… мне столько всего нужно сказать, сделать, узнать сразу, что я даже не понимаю, с чего же начинать, — чашка в руке Брашера опасно задрожала, и он поставил ее на стол.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
