— Лаура? — позвала она, постукивая по двери ногтями. — Лаура, это мама. Ты тут?
Она напряженно вслушивалась, прижав ухо к щели косяка. Слышен был только шорох подземных сквозняков, вероятно вырывавшихся из погреба. Надо проверить. Может быть, Лаура там, истекает кровью.
Сара отыскала кухню. У дальней стены стоял большой сосновый стол, посреди его возлежал засохший апельсин с сердечком плесени в середине. Она нашла перевязанную бечевкой пачку старых газет, начиная с семидесятых годов, у задней двери, предостерегающе черной и закрытой на все засовы. Обыск шкафчиков и ящиков мало что дал. Она уже готова была сдаться, когда дверца последнего шкафа сама приотворилась от движения воздуха, открыв взгляду маленький штопор. Схватив орудие взлома, Сара заспешила назад, к двери в погреб.
Мансер остановил Кнолдена, зацепив его пальцем за лацкан.
— Ты взял?
Кнолден оставил машину за обочиной напротив места аварии. Теперь оба стояли над останками «альфы». Кнолден приметил дом и предложил проверить его. Если Сара с дочерью остались живы, а раз их нет в машине, значит, это скорее всего так, они могли обратиться за помощью в ближайший дом.
— Надеюсь, хреновина у тебя при себе, — предупредил Мансер.
— При себе, при себе. Не пыхтите.
Брови Мансера взлетели к полюсу.
— Ты мне будешь говорить, чтоб я не пыхтел, щенок! Да ты у меня полетишь на семидесяти милях в час без всякой машины.
Солнце быстро спускалось. Они поспешили перейти поле, то и дело оглядываясь на дорогу. Убедившись в том, что их никто не видел, Мансер кивнул на переднюю дверь.
— Отряхни-ка грязь с каблуков, — сказал он.
Было 5.14 вечера.
Сара, пожалев, что у нее нет с собой фонарика, спустилась до половины лесенки в погреб, когда дверь загудела иод тяжелыми ударами. Она готова была вернуться в прихожую, но тут внизу послышалось движение. Сильное движение! Скрип, шепотки, шипение. Такой звук, будто сажа просыпалась из дымохода. Постукивание: зубы стучат от холода? Вздох.
— Лаура?
Смешок.
Дверь подалась, когда Кнолден уже выдыхался. Лицо его маслянисто блестело от пота, и пятна влаги нарушили безупречную белизну рубахи.
— Пушку! — потребовал Мансер, протянув руку.
Кнолден, почти не скрывая презрения к боссу, передал ему оружие.
— Тебе бы кашкой подкрепиться, — сказал Мансер. — Давай очухивайся.
Он проверил заряд и вошел в дом, нацелив ствол прямо перед собой. Примерно так поступал Брэд Питт в фильме «Семь».
— Тук-тук, — позвал он. — Папочка пришел!
Сара успела услышать его прежде, чем разразился ад. Голос Лауры твердо и спокойно произнес: «Не троньте ее». Затем ее опрокинуло на ступени вихрем черных кожистых крыльев, и она ничего не видела, кроме красных глаз и бледных тел, стаей пролетавших над ней. И еще зубы. Она видела каждый оскаленный рот словно при замедленном показе: темные губы растянуты, открывая такие белые, будто ледяные, зубы.
Саре почудилось, что она заметила среди них Лауру, и она попыталась ухватить ее за джемперок, но поймала только воздух, а в коридоре уже вопили и визжали, словно целую школу раньше времени отпустили с уроков. Когда раздались выстрелы, она не смогла бы сказать, стал ли визг пронзительнее или ее паника сильнее. Но, добравшись до верха, она поняла, что во многом это ее вина. Она застала в прихожей немую сцену. Мансер, торчок вонючий, наобум размахивал пистолетом, а его подручный, сжимая и разжимая кулаки, взглядом удерживал противника, вернее, противников. Сара впервые разглядела их как следует — этих женщин, спасших ее малышку и оставивших ее умирать в машине. Но понять, что она видит, было выше ее сил. Кажется, их четыре, подумала она. Или пять. Они кружили так быстро и легко, что она не успевала сосчитать. Они свивались в узел тел. Вцепившись взглядами во врага, они прикрывали друг друга этим гипнотизирующим танцем. Их движения были так точны, словно танец ставил опытный хореограф.
Но тут она разобрала, что они не просто защищают друг друга. В сердцевине вихря тел что-то скрывалось, появлялось и вновь скрывалось: ленточка, цветное пятнышко. Саре довольно было увидеть кусочек лба, чтобы понять, что они заслоняют собой ее дочь.
— Лаура… — повторила она.
Мансер заговорил:
— Что за гребаные клоуны? Здесь что, вечеринка готов в местном студенческом баре?
— Лаура, — снова позвала Сара, не глядя на своего мучителя, — иди сюда.
— Всем стоять. Я беру девочку. А чтоб вы знали, что я не ссу в лужу… — Мансер прицелился и выстрелил в лоб одной из женщин.
Сара закрыла рот ладонью. Женщина упала. Три оставшиеся словно бы на миг поблекли, ослабели.
— Джез, бери девку! — приказал Мансер.
Сара прыгнула на шагнувшего к стае Кнолдена, но жесткая рука отшвырнула ее к стене, и она задохнулась от удара. Он выдернул Лауру из круга защитниц и потащил брыкающуюся девочку к боссу.
Мансер покивал:
— Недурная работа, Джез. Сегодня получишь желе на сладкое. Забирай ее. — И бросил Саре: — Забудь про нее.
И ушел. Скорчившись на полу, Сара старалась сморгнуть с век свежие струйки крови. Сквозь слипшиеся ресницы она, похоже, видела женщин, сгрудившихся вокруг своей подруги. Ей показалось, что они, окружив ее, поднимают ей голову. Но нет. Нет. Она не поверила своим глазам, уви-дси, что они сделали с ней потом.
Они бежали к машине. Кнолден отстал. Мансер наполо-иину волок, наполовину нес на руках отбивающуюся Лауру.
— Я почти готова, — сказала она. — Я тебя укушу! Клянусь богом, я тебя укушу.
— А я тебе глаза выцарапаю, — огрызнулся Мансер. — А теперь заткнись на фиг. Господи, ты что, не можешь вести себя как девчонки твоего возраста в кино? В обморок там упасть или еще что?
Добравшись до машины, он свалил ее в багажник, захлопнул и запер крышку. Потом, привалившись к борту машины, попробовал отдышаться. Он с трудом различал в темноте бредущего к нему Кнолдена. До него оставалось еще метров сорок, но Мансер уже слышал сипение в его легких.
— Давай, Джез, подгребай. Иная девка быстрей тебя бегает.
Когда до машины осталось тридцать метров, Мансер уже отчетливо видел, как умер его шофер.
Одна из женщин, оставленных ими в доме, мчалась по полю со скоростью, отрицавшей всякие разумные объяснения. Ногти на ее простертых вперед руках блестели, как полированные наконечники стрел. Мансер не медлил, увидев, как она разделалась с его шофером. Он включил третью скорость прежде, чем сообразил, что не снял машину с ручника, и при этом он смеялся, как не смеялся никогда в жизни. Сердце Кнолдена было нанизано на кончики ее когтей, как кусок мяса на вертел. Он все еще смеялся, выезжая на А1 и сворачивая на юг.
