Когда она, спотыкаясь, вышла из дому, на улице уже стояли пожарные машины. Кто-то из спасателей принял у Моны ее брыкающуюся ношу. Несмотря на то что Викторина все еще была закутана в шторы, Мона видела то тут, то там ее блестящую и красную, как у лобстера, кожу, где-то кожа лопнула, но не кровоточила, где-то — обуглилась. Мона присела на край тротуара. Голова ее гудела, в висках стучали молотки, в горле першило. Она надеялась, что поступила правильно.
— Еще одни раз, Мона, — предложил низкий голос продюсера в наушниках.
Мона чуть повернулась и увидела Минерву, показывающую ей из-за стойки большой палец. Потом музыка заполнила ее голову, она напряглась, ожидая аккорд для вступления.
Новый вариант ее старой песни звучал чуть медленнее и более напористо. Ноктурна и новая гитаристка привнесли в знакомую мелодию свою энергию и подарили ей новое звучание.
Мона сделала глубокий вдох и мягко вступила поверх драйва бас-гитары. Сердце часто стучало в ее груди. Мона легко вплетала нити своего голоса в материю мелодии и понимала, что теперь манипулирует им гораздо виртуознее, чем раньше.
— «Помнишь, как это было, — пела она. — Когда ты и я были одно целое. Вернись и обними меня, моя давно потерянная сестра, возвращайся в разрушенный дом».
И где-то в промежутке между памятью и слетающей с ее губ песней старые слова насыщались такой глубокой печалью, что простые лирические строчки трансформировались в признание в любви к оставленной в прошлом эпохе. Это было как искупление. Она закончила петь, и слезы стояли у нее в глазах.
Минерва ворвалась в кабину и смачно поцеловала Мону в лоб. Потом оттянула один наушник от головы подруги.
— Ты меня возбудила, мать твою! — воскликнула она и припечатала наушник обратно.
— Эй, осторожнее! — Мона сняла наушники и улыбнулась.
— Да ладно. — Минерва сжала холодную руку подруги. — Разве ты не хочешь послушать, какая ты потрясающая?
Мона сидела на складном стуле за сверкающим, как в научно-фантастическом фильме, микшерским пультом и слушала себя. Для нее собственный голос звучал почти как чужой, как некая живая субстанция. В тексте появились жесткость, и первородная нежность, которой она раньше не замечала.
— Этот голос полон жизни, — сказал продюсер и отбросил со лба сухие, ломкие волосы. — Старый вариант слишком уж целомудренный. Меня не трогает всякое бесплотное дерьмо. Хочешь послушать что-то эфемерное — ступай в чертову церковь! Но в этой новой версии есть мясо, есть правда. Мне нравится.
Минерва наклонилась и передала Моне две кассеты. Одна была абсолютно новой, без этикетки, а вторая, серебристо-черная, — с этикеткой и надписью, сделанной рукой Моны.
— Зачем выбирать, если можно иметь и то и другое, — сказала она.
Мона повертела в руках старую запись, пробежала пальцами по серебряным розочкам, которые нарисовала годы назад.
— Где, черт возьми, ты это откопала? — спросила она.
Минерва улыбнулась:
— Дорогая, нельзя откопать то, что не закапывали.
Мона убрала кассеты в карман. Она задумалась о своем прошлом, о письмах и об утерянной любви, об образах, которые они оставили за спиной и которые навсегда выжжены на теле истории.
— Я это запомню, — сказала она.
ГЭЛА БЛАУ
Могильные воры
Гэла Блау родилась в Берлине в 1975 году. Она всю жизнь прожила в Германии, хотя мать у нее англичанка и Блау при всякой возможности гостит в Соединенном Королевстве. Сейчас она ювелир-дизайнер на вольных хлебах и около трех лет серьезно занимается сочинительством. «Могильные воры» — ее первая публикация.
«На эту мысль меня навели несколько удачных совпадений, — объясняет автор. — Я искала в словаре слово „миграция“, потому что собиралась так назвать рассказ. И тут мне попалась на глаза статья „Могильные воры“. Ничего общего с вампирами, хотя звучит так, словно о них! Но выражение подошло к основной линии задуманного сюжета.
Кроме того, в прошлом году я вырезала из „Гардиан“ статью о неудачной операции, произведенной хирургом без лицензии над восьмидесятилетним приверженцем апотемофилии — сексуального извращения, состоящего в добровольном удалении собственных членов для получения сексуального удовлетворения. Я оставила в рассказе продажного хирурга, но извращение заменила на акротомфилию — склонность к сексу с людьми, у которых ампутированы конечности.
Веселенькие темы, верно?»
Когда машину занесло, Сара Раннинг как раз пыталась поймать по радио какие-нибудь новости о своем преступлении. Она провела за рулем уже не один час, рискнув проехать по М6 от самого Престона. Ей повстречалось немало машин полиции, но каждый раз удавалось смешаться с густым потоком машин. Кроме того, вряд ли Мансер догадался, что она могла угнать машину у бывшего мужа. Майкл находился в деловой командировке в Стокгольме, так что о краже он узнает не раньше следующей недели.
Но Мансер не дурак. Надолго его со следа не собьешь. На дороге становилось все меньше машин, над шоссе спускалась ночь, и Саре делалось все страшнее. Наверняка о ее исчезновении уже донесли и она теперь в розыске. Она чуть не врезалась в разделительный барьер, когда от поворота на Волсолл по М4 к ней сзади пристроился полицейский «реннджровер».
В отчаянной надежде спрятаться она свернула по указателю на А14. Может, она сумеет сегодня проехать сто тридцать миль до Феликстоу и продать там машину, купить билет на паром, скрыться с дочерью на континенте. За один день они добрались бы до Дрездена, где жила ее бабушка. Старый город признает своих и позволит им затеряться среди горожан.
— Лаура, тебе там сзади удобно?
В зеркальце заднего вида дочь вполне можно было принять за куклу. Лицо заледенело: темные очки, по которым пробегают световые блики от фар, единственные живые островки на нем. Сара заглушила в себе раздражение. Понимает ли девочка, от чего ее спасли? Сара попробовала вспомнить, как представлялось ей всё в том же возрасте, потом рассудила, что ее отношения с матерью были куда проще.
Все хорошо, Лаура. Честное слово, в этой семье больше не будет неприятностей.
И тут же впереди мелькнули красно-синие огни трех полицейских машин, стоявших поперек дороги. Она свернула налево, на такую же трассу класса А, только ведущую к Лей-честеру. Должно быть, там авария: ведь не стали бы ради нее перекрывать дорогу? Трасса засасывала ее все глубже в темноту живых изгородей и втиснувшихся между ними маслянистых полосок полей. Она, включив дальний свет, видела только дорогу до ближайшего поворота да привлеченных светом мошек. Но о чувстве одиночества не было и речи. Уголком глаза она следила, как размазанное скоростью пятно скользит наравне с машиной, убегающей от полицейского кордона. Временами она бросала взгляды направо, силясь разглядеть таинственного спутника в густых придорожных зарослях.
