И вдруг, как стилет в самое сердце ее фантазий, — резкий вопль дверного замка.
Изо всех сил стараясь держать себя под контролем, новая Мона бесцельно сжимала и разжимала кулаки. Она стояла перед дверью в свою старую квартиру, в прошлое, в мавзолей Дивы Демоны. Какого черта она вообще здесь делает? У нее не было никакого желания повидать Викторину или встретиться с ее новоиспеченной Дивой Демоной. Тысячу раз она повторяла себе, что надо убираться отсюда, что не стоит будить сдохшую собаку, и все же она была здесь. Пот холодной пленкой облепил ее тело. Сердце накручивало сумасшедшие пируэты в грудной клетке. Ей приспичило помочиться. Она слышала собственный приглушенный голос, голос пел. Она снова нажала на звонок и одновременно постучала кулаком по крашеной поверхности металлической двери.
Дверь приоткрылась, и в узком черном проеме показалось худое белое лицо Викторины, первые секунды оно выражало недоверие, потом растерянность и шок.
Последние десять лет жестоко обошлись с бывшей рабыней. Ее волосы и макияж были такими же, как прежде, но лицо под слоем косметики состарилось и стало болезненно худым. Тело под обветшавшим черным кимоно скорее можно было назвать скелетом, серая, нездоровая кожа обтягивала острые кости. Она даже пахла неправильно. Под толстой маской парфюма притаилась тонкая резкая вонь нарушенного метаболизма и безумия. Ее шея была испачкана в крови.
— Викторина, — с трудом выдавила из себя Мона, — нам надо поговорить.
И тут из-за острого как нож плечика Викторины послышался ее собственный голос. Молодой, надменный и реальный, как сама жизнь.
— Кто посмел испортить нам удовольствие от самого волнующего свидания?
Мона не могла позволить тошноте взять верх. Злость была ее единственной движущей силой, когда она распахнула залапанную дверь.
Квартира совсем не изменилась, это был тщательно оформленный мавзолей, именно такой она ее и помнила.
И в центре неприбранной комнаты, уперев кожаные кулаки в бедра, сверкая черными глазами, стояла Дива Демона.
Воздушное пространство между ними, казалось, загустело до состояния омерзительной студенистой массы, видимость исказилась, проекция перекосилась чудовищно и абсурдно. С противоположного конца жуткого тоннеля Мону испепеляли ее собственные, подведенные черной тушью глаза. Жадные лапы зверя проникли в ее внутренности, сжали кишки и потянули наружу. Она рухнула на колени в кучу грязных черных кружев.
Вонь от потного, немытого тела была единственной нормальной субстанцией в этом новом, обезумевшем мире. Беспомощный разум Моны, как в спасательный жилет, вцепился в эту простую, не замутненную безумием правду. Кончики ее пальцев начали лопаться и кровоточить, спонтанно возникшие стигмы расцвели, как алые орхидеи, капли крови скользили по фантастически уплотнившемуся воздуху в огромный, широко разинутый рот (ее рот), мелькнул розовый язык, в черном оскале обнажились острые клыки. Там, у нее во рту, была кровь, точь-в-точь как когда-то, сладкая и тошнотворная, реальная, как воспоминания. Она совсем обессилела, каждый удар сердца был равен подъему громадной тяжести. Дива Демона нависала над ней, ее контуры вдруг приобрели невероятную четкость, она стала похожа на ожившую фотографию, наложенную на голубой экран реального мира.
Кровоточащие руки Моны, казалось, были в тысяче миль от нее, холодные, как поверхность Луны. Ее плоть стала иллюзорной и постепенно испарялась, подобно некой абстрактной газообразной субстанции. Ею овладела апатия, но в самой сердцевине ее существа раскаленная до бела ярость медленно, пласт за пластом прожигала наркотическую летаргию. Это существо, расхаживающее в сброшенной ею коже, — не она. Это нечто — всего лишь порождение больного воображения Викторины, обряженное в лохмотья умершей любви. Мона была настоящей, из плоти и крови, и она была в бешенстве.
Усилием воли она заставила двигаться онемевшие губы.
— Нет! — Гнев горячей волной прокатился по всему телу. — Ты это не получишь. Я владею тем, кто я есть.
Мона сжала холодные пальцы в кулак и снизу вверх ударила видение в чахлую грудь. Тонкая кожа затрещала, как сгнивший шелк, тупая боль сжала в тиски сопротивляющееся сердце Моны, но она не отдернула руку. Под кожей этого тощего призрака-двойника укрывались не теплые живые органы, а странная по текстуре материя, которая начала распадаться под пальцами Моны. За ударом последовал дикий, пронзительный вой, он прошел вверх по всем октавам, пока не потерял всякое сходство с голосом Моны, а когда она высвободила руку, в кулаке у нее остались скомканные письма.
Призрак зажал зияющую дыру в груди, сквозь его пальцы посыпались засохшие лепестки роз. Черты лица имитирующего Мону существа начали размываться, темные глаза растопились в две симметричные дыры, а накрашенный помадой рот превратился в лишенную губ пасть рептилии.
Мона схватила с журнального столика канделябр из кованого чугуна (она помнила, как покупала его в подарок на девятнадцатилетие Викторины) и ткнула все пять горящих свечей в теряющее очертания лицо монстра.
Казалось, два голоса сплелись в одном диком вопле, и пока один стихал, второй набрал такую силу, что Мона испугалась, что у нее не выдержат барабанные перепонки. Она зажмурила глаза, вертиго[47] заполнил каверну ее черепа и устремился в желудок. У Моны начался приступ удушья, она задыхалась от зловонной гари. Когда у нее хватило сил на то, чтобы открыть глаза, она увидела окутанные черным дымом тусклые оранжевые языки пламени. Горела старая просевшая кровать, аккуратно разложенные пачки писем поглощал жадный огонь, а Викторина визжала и колотила по нему голыми руками. Ее сальные волосы вспыхнули, как костер на Масленицу. Викторина совсем обезумела и начала кружиться, будто пылающий ангел. В этот момент Мона вспомнила, как это — любить ее.
Теперь уже кричала Мона, она вскочила на ноги и сорвала с окна бархатные шторы. Она поймала ангела, набросив на Викторину тяжелую ткань, и повалила ее на пол.
Огонь начал медленно заползать на стены, он лизал фотографии, они пришлись ему по вкусу, он постепенно пожирал разбросанные по комнате останки Дивы Демоны.
Викторина яростно отбивалась, Мона пыталась выволочь ее в коридор, а в это время внутренний голос нашептывал ей: «Оставь ее. Дай ей умереть, если она так хочет. Дай ей умереть, и Дива Демона умрет вместе с ней».
Это было очень похоже на дурные фильмы категории Б.: монстр и его безумный создатель гибнут в горящих руинах лаборатории, а на фоне этих драматических кадров неторопливо плывут тигры. Но Мона понимала, что финал не может быть таким простым. Дива Демона была ее частью и всегда будет. Пэчворк-версия Викторины исчезла, ее одержимость выжгли, как гной из воспаленной раны, а рану выскоблили и промыли. Позволить ей умереть сейчас было бы так же эгоистично и бессмысленно, как начинать отстреливать экс-любовников только для того, чтобы не чувствовать дискомфорт, встречаясь с ними на вечеринках у общих знакомых. От горячего воздуха и напряжения у Моны болело горло, она наполовину несла, наполовину волокла ту, что когда-то любила, из прошлого в неопределенное будущее.
