– Ты заблуждаешься, Ноньяша! Если бы англичане хотели выудить у населения французские деньги путем их переоценки, они бы попросту ввели новую денежную систему! Что они станут делать со всеми этими экю, кронами и луидорами на европейском рынке, где их стоимость минимальна? Нет, я думаю, они хотят вдохнуть новую жизнь в экономику. С тринадцатью южными колониями, которые постоянно расширяются, и развивающейся в полную силу Луизианой они остро нуждаются в наличности. Да и армия стоит больших расходов. Армия – та еще бездонная бочка…
Александер вдруг замолчал. Если Ноньяша говорит правду и луидор теперь стоит на 2,5 пенса дороже, чем английская гинея[202]… Боже милосердный! Это сколько же теперь стоит клад Голландца? Последние дни он неизменно возвращался мыслями к этим деньгам. На них можно было бы обеспечить Изабель комфорт, в котором она жила с рождения… У него имелись тысяча двести фунтов сбережений, и за накопленные летом шкурки можно будет выручить еще три сотни. Но до намеченной суммы в пять тысяч фунтов было еще очень далеко. Мысли о том, что он мог бы присвоить деньги, ему не принадлежавшие, стали навязчивыми. Медленно и незаметно желание разбогатеть в одночасье подтачивало решимость Александера сдержать слово и грозило в конце концов задушить его.
Александер схватил бутылку, перевернул над своим стаканом, поморщился и с возгласом разочарования поставил обратно на стол.
– Och! Always empty![203] Идем, друг! У Мунро наверняка найдется чем нас угостить! Мы же собираемся достойно отпраздновать встречу?
Он отодвинул свою лавку от стола. Видя, что Изабель поднимается одновременно с ним и Ноньяшей, Александер многозначительно ей подмигнул и сказал:
– Я ненадолго, a ghràidh.
Его спутница жизни улыбнулась в ответ.
– Хорошо! А я пока приберу со стола, покормлю и уложу Элизабет. Пожалуйста, пришли ко мне Габи, ему тоже пора ложиться!
Александер наклонился и поцеловал ее в щеку. В ответ молодая женщина погладила его по руке, но про себя удивилась: Александер обычно воздерживался от проявления чувств при посторонних. Мужчины ушли, а она еще долго стояла, задумавшись, над горкой грязных тарелок…
Изабель поменяла дочке пеленки, уложила в колыбель, сняла свой фартук и умылась. Присмотревшись к куску мыла, сваренного из жира бедняжки Жеральдины, она увидела, что с одного бочка он основательно погрызен.
– Мыши! Ну погодите у меня! Если думаете, что я держу трактир для грызунов, вы ошибаетесь!
Она убрала мыло в жестяную коробку и пообещала себе завтра же расставить по дому мышеловки. Оставалось только налить воды в чайник и поставить его на решетку над огнем. Разве она не заслужила чашку душистого травяного чая? Изабель подошла к буфету и принялась перебирать горшочки с сухими садовыми травами – тимьяном, шалфеем, майораном, мятой, ромашкой… «Пожалуй, лучше всего подойдет ромашка, – подумала она. – А еще я добавлю немного мелиссы. Обожаю ее лимонный привкус!»
Изабель всыпала в фаянсовый заварник щепотку сухих цветков ромашки, посмотрела на спящую в колыбели Элизабет и на цыпочках вышла из дома, чтобы сорвать в саду пару листочков мелиссы. Небо затянуло облаками, и на улице было очень темно, поэтому пришлось идти по памяти. Над грядкой с пахучими травками Изабель пришлось провести какое-то время, прежде чем она нашла то, что искала. Наконец она выпрямилась, вдыхая свежий аромат мелиссы.
– Отлично!
Переступив через грядку с фасолью, она повернула было к дому, когда шорох заставил ее замереть на месте. Сердце забилось, как пойманная птичка. Повинуясь рефлексу, она нагнулась за ружьем и только тогда вспомнила, что оно осталось в доме.
– Кто там? – спросила она дрожащим от страха голосом.
– Я! – ответил звонкий голос из темноты.
Изабель вздохнула с облегчением. Страх, едва не заставивший ее с криком бежать к дому, улетучился. Невысокая фигурка приблизилась.
– Слава богу, это ты, Габи! Я уже и отца попросила тебя разыскать! Тебе давно пора быть в кровати!
– Мам, я как раз иду спать!
– А где папа Алекс?
– Когда я уходил, они с Ноньяшей разговаривали во-о-он там!
Мальчик указал рукой, где именно. Послышалось приглушенное рычание.
– Габи, что это за звук?
– Это Бандит! Я наконец-то вытащил его из норы!
– Я тебе говорила, что он поправится! Ладно, теперь иди домой и помой уши и ноги перед тем, как ложиться! Мари жалуется, что вся простыня в песке!
– Хорошо, мамочка!
Проводив Габриеля взглядом и подождав, пока он дойдет до дома и скроется внутри, Изабель направилась к бочке с дождевой водой, чтобы ополоснуть испачканные землей руки. Послышался голос Александера. «Хорошо, что они не засиделись допоздна», – подумала она. Голоса между тем приближались.
– Через три дня я буду на Заячьей реке, – сказал Ноньяша.
– Понятно. Значит, вы решили не возвращаться в Детройт?
– Нет. Тсорихиа здесь нравится, да и Матиас подружился с местными охотниками.
– Как она? С ней все хорошо?
Сердце замерло в груди у Изабель, кровь застыла в жилах. Этот индеец знает ту женщину, которая вытатуировала рисунки на теле Александера! Чтобы мужчины ее не увидели, она присела и навострила ушки.
– Да, у нее все хорошо.
Последовавшее молчание наполнило сердце Изабель страхом и ревностью. Мужчины прошли еще немного, потом остановились напротив отхожего места. Кремень ударил о кресало, трут вспыхнул, и друзья наклонились над ним, чтобы раскурить свои трубки. В слабом отсвете огня они выглядели как заговорщики. Оба затянулись несколько раз подряд, прежде чем послышался неуверенный голос гостя:
– Она родила ребенка, Александер. Мальчика назвали Жозеф Саонарести. Имя «Жозеф» получил при крещении наш отец, перед самой смертью. Как ты понимаешь, Матиас настоял на том, чтобы крестить младенца.
– Я очень рад за них!
Александер кашлянул, проталкивая комок в горле. Должно быть, ему было не по себе.
– Наверное, они с моей дочкой одного возраста.
– Жозефу исполнился год, когда звонили колокола вашей церкви! Это был праздник нового года по вашему календарю.
– Значит, мальчик родился под новый год? Och! Полтора года назад? Ты уверен?
– Его волосы отливают рыжиной, Александер. И я подумал, что ты должен знать.
– А как же Матиас?
– Тсорихиа сразу сказала ему правду. Он стал для Жозефа хорошим отцом.
– Этого не может быть!
Повисло гнетущее молчание. Изабель почувствовала тяжесть в груди. Ей стало трудно дышать. Хотелось закрыть уши руками, убежать со всех ног, чтобы только не слышать того, что, как она знала, будет сказано. Однако она, словно пригвожденная, осталась на месте, не замечая, что ее ноги стали мокрыми от росы, а подол платья потяжелел от влаги.
