должен выражаться, что пить, какие слова при этом употреблять. — Ты вот что… Не вздумай задерживаться. Понял? Кости целы, зубы тоже на месте, слава богу. Я разговаривал с лечащим врачом и теперь знаю о тебе больше, чем знаешь ты сам. У нас беда… Без твоих криминальных заметок тираж упал. В электричках совсем не берут, на прилавках первым делом ищут твою бандитскую колонку. Понял? Мы в редакции стерпим твой внешний вид, женщины тебе такой марафет наведут, будешь краше прежнего. С понедельника выходи. Можешь даже о себе заметку написать.
— Зачем? — не понял Касьянин.
— Как зачем? Во–первых, это криминальная тема, твоя, между прочим, тема. И материал уже собран. Нашим читателям будет полезно знать, что и мы живые люди, что и мы подвергаемся смертельному риску, когда собираем материал для газеты.
— Я собаку выгуливал, — попытался возразить Касьянин.
— Об этом можешь умолчать.
— И потом… Я не знаю, кто на меня напал.
— Ведется следствие. Я звонил в милицию, пообещал прославить все отделение, если найдут злодея. Так и напиши — ведется следствие, весьма успешно, милиция уже вышла на след преступников, но в интересах дела фамилии пока называть не считает нужным.
— Тогда тот подонок меня найдет и еще добавит, — серьезно сказал Касьянин.
— Это, Касьяныч, как написать, понял? Ты же мастер слова, ты профессионал высокого класса. Ты можешь написать так, что ни одна собака ничего не учует, — Осоргин твердо посмотрел на Касьянина.
— Собака, может, и не учует…
— Значит, так, — редактор поднялся, окинул молодым, требовательным взором притихших сопалат–ников, откинул назад волосы, поправил галстук. — Ждем. С нетерпением. Так себе и заруби на своем похорошевшем носу — без тебя загибаемся. Ставку тебе повысили, будешь получать больше.
— Это хорошо, — живо откликнулся Касьянин. — Намного?
— Не о том думаешь, Касьяныч, — назидательно подняв указательный палец, произнес Осоргин. — Важно внимание. А тебя, я смотрю, алчность тут обуяла.
Нехорошо.
— Ладно, — Касьянин махнул рукой. — Вы только не забудьте к моему возвращению.
— О чем?
— Что зарплату повысили.
— Не о том думаешь, Касьяныч, — повторил редактор уже в дверях. И приветственно махнув рукой всей палате, подмигнув Касьянину, осторожно закрыл за собой дверь.
Пришел проведать друга и Ухалов.
— Илья! — заорал он с порога. — Тебя уже можно узнать! Теперь я хотя бы вижу, к кому пришел, чьему выздоровлению радуюсь!
— Спасибо.
— Хотел было притащить Яшку, тебе, думаю, было бы приятно увидеть родственную душу, а?
— И что же?
— Не пустили! Представляешь, какие нравы, какие суровые безжалостные порядки заведены здесь!
— Как Яшка? — спросил Касьянин.
— Уже ходит. Твой Степан выносит его во двор, чтобы он мог погадить.
Знаешь, как он, бедный, страдает оттого, что не может погадить там, где привык!
А в квартире не позволяет собачья совесть! А мой Фоке пропал, — печально проговорил Ухалов. — Увели какие–то подонки. В тот самый вечер и пропал. Можешь считать, что мы с тобой оба пострадавшие. И еще неизвестно, кто пострадал больше!
— Надо же, — обронил Касьянин. Все–таки он был еще слишком слаб и явно не поспевал за словами Ухалова, не мог откликаться на все, что тот выкрикивал. Его хватало лишь на такие вот необязательные словечки. Сотрясение мозга у Касьянина все–таки было, и тошнота была, и рвота, и обилие всевозможных таблеток, какие–то уколы, которые чаще кололи не в вену, а рядом, принося совершенно невыносимые страдания. Но сестры, промахнувшись, выдавив какую–то заразу мимо вены, весело смеялись, дескать, главное, что зараза, которая была прописана, оказалась там, где ей и положено быть, — в организме.
Замолчав на полуслове, Ухалов опасливо оглянулся по сторонам и, убедившись, что никто не обращает на него внимания, приоткрыл полу пиджака.
— Смотри сюда! — произнес он шепотом.
Сначала Касьянин не понял, в чем дело, и, лишь присмотревшись, в полумраке палаты увидел торчавшую из бокового кармана пиджака Ухалова темную рукоятку револьвера. Рукоятка была соблазнительно изогнута, поблескивала облагороженным металлом, а карман отдувался, безошибочно показывая место, где находится барабан.
— Каково? — спросил Ухалов восторженным шепотом.
— Потрясающе!
— Дарю!
— Прямо сейчас?
— Почему бы и нет!
— Думаешь, здесь пригодится? — спросил Кась–янин, терзаясь двойственными чувствами — ему хотелось взять пистолет, взвесить его на ладони, ощутить его холод и изысканные линии, но понимал он и то, что все это блажь, что больничная палата не место для таких игрищ, что Ухалов опять куражится, втягивая его в свой сомнительный и рискованный мир.
— Здесь? — Ухалов шало оглянулся и, словно убедившись, что применить оружие в палате вряд ли придется, немного поскучнел. Но тут же снова воспрянул, и глаза его сверкнули каким–то сатанинским огнем. — Да, действительно… Но хотя бы подержать, а? Пусть он почувствует руку хозяина, а?
— Разве что, — согласился Касьянин вроде бы уныло, но на самом деле что–то радостно вздрогнуло в его душе, что–то напряглось, как бывало в детстве в ожидании праздника. — Давай, так и быть!
— Во! Это по–нашему! — Ухалов опять оглянулся, ссутулился, спрятав ото всех внутренний карман пиджака, и принялся выдергивать оттуда револьвер.
Барабан зацепился за подкладку, потом предохранитель зацепился за петлю, но в конце концов Ухалов своего добился и, вырвав револьвер из кармана, протянул его Касьянину рукояткой вперед. — Держи!
Касьянин не мог, не мог не почувствовать добротность изделия. Все в нем было подогнано, совмещено и согласованно. И черный цвет, и насечка на рукояти, и массивный барабан, и коротковатый ствол с мушкой на конце.
— Что скажешь? — спросил Ухалов, ожидавший, видимо, воплей восторга и радостной пляски Касьянина.
— Ничего игрушка… Убедительная. Газовый?
— Газовый, — неохотно подтвердил Ухалов. — Но знаешь… Как отнестись…
— Не понял? — проговорил Касьянин, не отрывая взгляда от револьвера — он прямо впился в его ладонь, все его выступы и впадины нашли на ладони свои заветные уголки, и револьвер, похоже, просто не желал расставаться с ладонью Касьянина.
— Дело вот в чем, Илья… Эта машинка шестизарядная… Вряд ли тебе когда–нибудь понадобится сделать больше шести выстрелов. А если понадобится, то вынешь патроны из кармана и зарядишь снова. Но тут маленькая особенность…
Патроны в барабане расположены не просто так… Первые два — обычные шумовые.
Грохот, огонь из ствола, страх и ужас. Два следующих — газовые. Противник отброшен, воет от боли и бессилия, задыхается, раздирает себе морду собственными когтями.
— Ногтями, — поправил Касьянин.
— Когтями! — повысил голос Ухалов. — После твоих выстрелов его хилые ногти превратились в когти, потому что только когтями можно драть себе морду после твоей газовой атаки.
— Понял, — кивнул Касьянин. — А последние два патрона?
— Мелкая дробь. Но это для тебя она мелкая, а для злодея, который осмелится в следующий раз напасть под покровом ночи, дробь
