хватало и в собственной жизни, а газету разворачивали с единственной целью — еще раз убедиться, что не только им плохо живется в дни решительных рыночных преобразований.
— Привет, старик, — говорил Касьянин, набрав очередной номер. — Что новенького в жизни? — обращался он к своим собеседникам по старой журналистской привычке. Слово «старик», вошедшее в обиход еще в далеких шестидесятых, и ныне служило своеобразным паролем, опознавательным знаком — звонит свой человек, который всегда тебя поймет и выручит.
— Новенького ничего, а вот веселенькое есть! — радостно ответил дежурный отделения. — Представляешь, Илья, одна старуха другую насмерть зарезала!
— За что? — Касьянин тут же начал записывать суть сообщения.
— Не поверишь — ревность!
— Сколько же старухам?
— Убийца родилась в семнадцатом году, а жертва маленько ее постарше — с девятисотого года.
— Не может быть! — ошарашенно произнес Касьянин. — Это получается, что одной девяносто восемь лет, а второй… а второй…
— Восемьдесят с гаком! — прокричал в трубку дежурный. — Представляешь?
— С трудом, честно говоря. Как же она ее?
— Ножом! Обычным кухонным ножом! Вот он лежит передо мной. Знаешь, бывают в семьях такие ножи, которые от многолетней заточки становятся тонкими, кривыми, но чрезвычайно острыми… Вот таким ножом. Понимаешь, старуха, которой под сто, уже не ходила, и, естественно, все оказывали ей больше внимания — подушку поправят, одеялом укроют, тапочки поставят у кровати… А молодухе обидно…
— Какой молодухе?
— Ну, которой восемьдесят! — расхохотался дежурный. — И однажды она не стерпела, взыграло ретивое! Оказывается, страсти–то не угасли в душе у старушки! Пошла на кухню, взяла нож и давай этим ножом ткать столетнюю свою сестрицу во что попало!
— Так они еще и сестры?
— Родные!
— И что же дальше? — Касьянин продолжал набрасывать строчки будущей заметки.
— А что… Недолго мучилась старушка в злодейских опытных руках. Испустила дух.
— Как же поступили с престарелой убийцей?
— Под белы руки — и в отделение. Здесь и переночевала. У нас тут столько народу перебывало — все хотели на бабулю посмотреть, отказывались верить!
— А она?
— Дули всем вертела. Потом устала и прикорнула в уголке.
— А дальше?
— В психушку отправим, пусть там разбираются.
Касьянин набросал заметку, прочитал, вычеркнул несколько строк, кое–что дописал, но все это не имело слишком большого значения, нужен был ударный заголовок, именно он все решал, от этих двух–трех слов зависел успех как маленькой заметки об убийстве, так и большой статьи о криминализации общества.
Касьянин посмотрел в окно, еще раз перечитал заметку, покусал шариковую ручку и, не колеблясь, вывел на оставленном свободном месте: «Ровесница Октября зарезала ровесницу века».
— Сойдет, — пробормотал он, окинув заметку беглым взглядом. — Вполне сойдет.
В этом заголовке было все, что требовалось от Касьянина, — и ощутимая ирония, и необычность преступления, и в то же время ему удалось передать озлобленность, которая все больше охватывала даже самых законопослушных граждан.
Редактор прочитал заметку, поднял глаза на стоявшего у стола Касьянина и некоторое время молча смотрел на него без всякого выражения на молодом лице.
— Ну? — не выдержал наконец Касьянин.
— Теперь ты все понял?
— Что понял–то? Что понял?
— Насколько тебя нам не хватало.
— Тогда ладно, — облегченно пробормотал Касьянин. — Тогда ничего еще… А то я уж подумал, что нюх потерял, удача отвернулась, старость пришла.
— Еще что–нибудь найдешь?
— Попытаюсь.
— Попытка — не пытка, как говаривал отец народов. Поднатужься, Илья, ладно?
До конца рабочего дня Касьянин в бескрайней криминальной жизни города выловил историю о том, как некий гражданин с пистолетом в руках ворвался в банк и ограбил его на девять тысяч семьсот четыре доллара восемнадцать центов — как раз на ту сумму, которую банк отказывался вернуть гражданину. Потом подвернулась ориентировка — одна кавказская группировка расстреляла другую кавказскую группировку, а среднеазиатская банда сожгла баню вместе с местными отморозками. Да, жизнь в городе, как всегда, была насыщенной, полной неожиданностей и забавных подробностей.
— Не забудь о себе написать, — бросил, пробегая мимо кабинета, редактор.
— Не понял? — Касьянин удивленно поднял голову от стола.
— У меня даже заголовок есть, — Осоргин вернулся и заглянул в дверь. — «Снова в строю». Так, Дескать, и так, подвергся бандитскому нападению сотрудник нашей редакции Илья Касьянин. Но благодаря героическим усилиям врачей он снова в строю и снова криминальная тема нашей газеты освещается как нигде полно, достоверно и талантливо. Ведется следствие… Да–да, не забудь указать, что ведется следствие и сотрудники уголовного розыска уже установили нападавшего.
— Кто же этот нападавший? — уныло спросил Касьянин.
— Я же тебе говорил — в интересах следствия фамилия бандита не разглашается, — рассмеялся Осоргин и умчался дальше по своим чрезвычайно важным редакторским делам.
— А что? — пробормотал Касьянин. — Не продается вдохновенье, так можно рукопись продать… — и тут же набросал еще одну заметку. Заголовок, недолго думая, поставил тот, который предложил редактор, — «Снова в строю».
— Все правильно, — сказал Осоргин, прочитав заметку. — На всю полосу шапку… Так и напишем — «Снова в строю». И фотографию поместим. Есть у меня твоя фотка… Помнишь, наш фотокор щелкнул тебя, когда ты премии радовался как дитя… Веселый такой, простодушный, беззаботный… Крупно дадим, щедро! На первой полосе! Как раньше портреты вождей печатали!
— Тогда меня уж точно добьют, — без улыбки сказал Касьянин.
— Авось! — весело воскликнул редактор и помахал рукой, давая понять, что Касьянин может уйти не только из его кабинета, что он может вообще отправиться домой, поскольку дело свое сделал и без толку шататься по коридорам ему нечего.
А вечером пришел Ухалов.
Марина еще не вернулась, Степан с друзьями гонял мяч на пустыре, и приятели могли поговорить без помех. Ухалов был непривычно молчалив, сосредоточен, на Касьянина поглядывал пытливо, испытующе, словно прикидывая — сможет ли тот выдержать все, что он для него приготовил.
— Ты как? — спросил Ухалов.
— Держусь… Пишу потрясающие детективы.
— О чем?
— Сообщаю читателям о криминальном мире, в котором они живут, — Касьянин никогда не пересказывал содержание заметок, которые сдавал в набор. Что–то останавливало, в чем–то он считал свой труд малодостойным, во всяком случае, не заслуживающим интереса для людей серьезных, занятых своим делом. Его сообщения о криминальных всплесках жизни были хороши для электричек, для вагонов метро, для вокзальных залов ожидания, но не более того.
— И что же? — без интереса спросил Ухалов. — Режут друг друга?
— И режут тоже, — кивнул Касьянин. — Как и прежде. А что нового на литературном фронте? Какие открытия совершены, какие откровения посетили властителей дум?
— А знаешь, — оживился Ухалов, — есть и открытия.
— Да–а–а?! — не то восторженно, не то недоверчиво протянул Касьянин. — Надо же… Поделись!
— Поделюсь, — Ухалов вынул из широченного своего кармана бутылку водки с трепетным названием «Завалинка»
