и поставил на стол. Касьянин взял бутылку, внимательно вчитался во все слова, которые ему удалось обнаружить на этикетке, усмехнулся.
— Что означает это название? Она заваливает быстро и каждого? Или же предназначена для долгих и неторопливых бесед на завалинке? Или же в нем есть еще какой–то тайный смысл?
— Каждый понимает в меру своей испорченности, — Ухалов пожал большими округлыми плечами.
Друзья продолжали неспешно разговаривать и как бы между прочим, вроде сами того не замечая, прошли на кухню и принялись, не сговариваясь, готовить стол.
Касьянин вынул из холодильника вареную колбасу, горчицу, большой красный перец.
Ухалов тем временем открыл бутылку, взял с полки два стакана, граненых, между прочим, что по нынешним временам было большой редкостью.
Но оба любили по старой памяти пить именно из граненых, как в те времена, когда прятались они в кустах от милиционеров, когда водку подкрашивали чаем и опускали в стакан ложечки, чтобы сбить с толку борцов за трезвый образ жизни, обмануть юных своих жен, пытавшихся бороться с их пагубным пристрастием.
— Какие все–таки откровения посещают молодые дарования? — спросил Касьянин, и Ухалов тут же охотно откликнулся на его причудливый вопрос.
— Представляешь, Илья, открыт способ обратить на себя внимание не газетных борзописцев вроде тебя, не издательских рецензентов вроде меня — открыт способ привлечь внимание членов жюри денежных конкурсов.
— Что же для этого требуется? — Касьянин разрезал перец пополам и принялся делить его на дольки.
— А ничего! — воскликнул Ухалов, коротко взглянув на Касьянина. — Убери все абзацы, убери прямую речь, пусть текст идет, как в газетной полосе — сплошняком. А еще лучше — на несколько страниц одним предложением и без знаков препинания.
— И что же это дает мне, простому и унылому читателю?
— Это дает обалденный поток сознания, интеллектуальную прозу, доступную далеко не каждому! Заметь, Илья, это очень важный показатель — чтоб доступно было не каждому. И человек, который нашел в себе силы дочитать такую страницу до конца, чувствует себя избранным! Это тоже важное обстоятельство — ощутить избранность.
— Хорошо, — кивнул Касьянин, разливая водку в стаканы. — Но скажи, пожалуйста, о чем писать? Это имеет значение?
— Имеет, и очень важное. — Ухалов сел, придвинул к себе стакан, взял из тарелки красную полоску перца, поднял глаза на Касьянина. — Содержание, Илья, должно быть неуловимым!
— Это как?
— А вот так! Содержания вообще не должно быть! К примеру, ты вспоминаешь, как в детстве ел арбуз… Ты ел когда–нибудь арбуз?
— Было дело.
— Так вот, ты должен вспомнить все — цвет семечек и их количество, форму и цвет арбуза, размер ножа, которым этот арбуз разрезан, цвет рукоятки, из какого материала она сделана, сколько на ней заклепок и трещин, возможно, при этом ты слышал треск раскалывающегося арбуза — одному только этому треску можно посвятить десяток страниц. Если в комнате было солнце — опиши, муха гудела — это тебе еще пара страниц, если кто–то тебе в это время позвонил — глава, не меньше. Арбузный сок на столе, посверкивающая на солнце красная сердцевина, ее вкус, о! — Ухалов закрыл глаза и некоторое время в блаженстве раскачивался из стороны в сторону. — Вкус сердцевины — это еще пять страниц текста без абзацев, без знаков препинания, без просветов, чтобы читатель задыхался, понимаешь, задыхался в твоем тексте! А за окном крики детей, скрежет трамвая на повороте, гул пролетевшего самолета…
— У арбуза еще хвостик бывает, — подсказал Касьянин.
— Да! — заорал Ухалов. — Хвостик заслуживает целой главы, потому что хвостики бывают не только у арбуза, но и у некоторых людей — я в школьном учебнике видел, — у яблока, обезьяны, ящерицы…
— У ящерицы отваливается.
— Правильно, Илья! Ты вполне можешь садиться за современный роман под названием «Арбуз».
— Мне больше нравятся дыни, — задумчиво произнес Касьянин.
— Не возражаю — пусть «Дыня».
— Будем живы, — Касьянин поднял стакан, глухо ткнулся в стакан Ухалова и медленно выпил до дна.
— Хорошо–то как, господи, — пробормотал Ухалов и посмотрел на Касьянина повлажневшими глазами. — Жить–то как хорошо, а, Илюша? Ты со мной согласен?
— Мне тоже нравится, — кивнул Касьянин, который и к жизни, и к себе, и ко всему на свете относился не то чтобы сдержанно, а как–то осторожно.
— Жизнь надо ценить, — продолжал Ухалов. — Она ведь того… Одна.
— И прожить ее надо так, чтобы не было мучительно больно, — Касьянин был серьезен и сосредоточен — он выбирал ломтик перца, который бы отвечал его представлениям о жизни в данный момент.
— Да, — согласился Ухалов. — Мучительно больно — это плохо. Этого надо избегать.
— Иногда и достается.
Такой разговор продолжался еще некоторое время, друзья прервались лишь на минуту, чтобы снова наполнить стаканы, произнести необязательные слова тоста, выпить и закусить. После этого Ухалов решил, что может приступить к делу.
— Я ведь, Илюша, того… Своего обещания не забыл, — с этими словами он вынул из внутреннего кармана пиджака черный револьвер с коротким стволом и массивным барабаном. — Несколько дней назад я тебя уже познакомил с этим гражданином, — он положил револьвер на стол. — Пора знакомство продолжить.
— А на фига он мне? — непочтительно спросил Касьянин.
— Собак пугать.
— Каких?
— Разных.
— Думаешь, испугаются? — усомнился Касьянин, беря револьвер со стола.
— Обязаны. Живые ведь твари… Всякая живая тварь боится громких звуков…
Он очень громкий, Илья. Просто потрясающе громкий. В нем, знаешь, такая убедительная громкость.
— Надо же, — Касьянин рассматривал револьвер, вертя его в руках, примериваясь к нему, взвешивая на ладони. Ухалов наблюдал за ним и видел, понимал, старый плут, что револьвер нравится его приятелю, что пришелся по душе. Да и не мог он не понравиться человеку, который зарабатывал на хлеб, описывая всевозможные происшествия, связанные с такими вот предметами первой необходимости.
Когда Касьянин поднял глаза, Ухалов прочитал в них ясный и четкий вопрос.
— Дарю, — сказал он твердо, не ожидая, пока вопрос прозвучит вслух. — А ты мне тоже что–нибудь подаришь, — поспешно добавил Ухалов, почувствовав, что Касьянин хочет возразить.
— Ну что ж… Тогда наливай.
Водки в бутылке осталось еще на один тост — стаканы были сделаны из грубого толстого стекла, и бутылки хватало как раз на три вполне достойных захода.
— За верный глаз и твердую руку! — торжественно сказал Ухалов.
— Мы мирные люди, но наш бронепоезд стоит на запасном пути, — пропел в ответ Касьянин, а услышав звук открываемой двери в прихожей, быстро положил револьвер на самый верх подвесного шкафчика.
Вернулся Степан.
Заглянув в кухню, увидел отца распевающим революционные песни и осторожно прикрыл дверь.
— Есть проблемы? — крикнул Касьянин.
— Все в порядке, — ответил Степан уже из комнаты.
— Где мать?
— Соседка сервиз купила…
