— Миль пять, — ответил я. Она нажала на газ, потом отпустила, когда нас начало заносить. — По правой стороне шоссе.
Аберфан приподнял голову и посмотрел на меня. Десны у него посерели, он тяжело дышал, но кровь больше ниоткуда не текла. Он попытался лизнуть мне руку.
— Ты сможешь, Аберфан, — пообещал я. — Тогда ведь смог, помнишь?
— Но вы не стали выходить из машины и проверять, действительно ли он мертв? — уточнил Хантер.
— Нет, не стал.
— И вы не знаете, кто сбил этого шакала? — подчеркнуто обличительным тоном продолжал он.
— Нет.
Он оглянулся на сотрудника в форме, который к тому времени уже осматривал машину с другой стороны.
— Уф-ф! — запыхтел Хантер, оттягивая воротник гавайки. — Жарко тут, прямо пекло. Может, пустите меня внутрь?
Ясно, второму мешают посторонние взгляды. Чем скорее он обрызгает бампер и шины жидкостью для снятия отпечатков, возьмет пробы отсутствующей шакальей крови и рассует улики по запаивающимся пакетикам, попрятанным в карманы формы, тем скорее эти двое уйдут. Я распахнул сетчатую дверь.
— Ох, как же здесь хорошо! — обрадовался Хантер, продолжая терзать воротник гавайки в попытке проветриться. — В старых глинобитных домах всегда так прохладно. — Он окинул взглядом комнату: проявитель, увеличитель, диван, фотографии на стенах, приклеенные «сухим» методом. — Так что, вы не знаете, кто мог сбить этого шакала?
— Наверное, цистерна. Кто еще в такую рань выехал бы на Ван Бюрен?
Я почти не сомневался, что шакала переехала машина или небольшой грузовик. Водовоз бы от него и мокрого места не оставил. Но водителю цистерны если что и будет, то временное лишение прав и две недели рейсов в Санта-Фе вместо Финикса, и то не факт. В редакции ходили слухи, что Общество прикормлено Водоснабом. А вот если виновник — обычный водитель, то Общество и машину отберет, и водителя за решетку упрячет.
— Они всегда гоняют, чтобы камеры не засекли. Водитель, наверное, даже не заметил, что кого-то сбил.
— Что? — не понял Хантер.
— Я говорю, это наверняка цистерна. Больше по Ван Бюрену в час пик ездить некому.
Я думал, он ответит: «Кроме вас», но он не ответил. Он меня даже не слушал.
— Это ваша собака?
Его взгляд был направлен на фотографию Пердиты.
— Нет, — ответил я. — Бабушкина.
— А что за собака была?
Мелкая мерзавка. А когда она умерла от ньюпарво, бабушка плакала, как маленькая.
— Чихуахуа.
Хантер обвел взглядом остальные фотографии.
— Это всё вы снимали? — заметно потеплевшим голосом спросил он, и я только сейчас осознал, насколько хамской
была его прежняя манера. Шакал, попавшийся мне на шоссе, оказался не единственным за сегодня.
— Не все, некоторые… Эту вот не я делал.
— Боксер, да?
— Английский бульдог.
— Точно. Это их запретили? За агрессивность? — Нет.
Он, словно турист в музее, перешел к следующей, над проявителем.
— Вот эту точно не вы снимали, могу поспорить. — Он показал на пожилую тучную женщину в высоких ботинках и старомодной шляпе. На руках она держала двух собак.
— Это портрет Беатрикс Поттер, английской детской писательницы, — объяснил я. — Она написала «Кролика Питера».
Он не отреагировал.
— А у нее какой породы собаки?
— Пекинесы.
— Отлично получились.
На самом деле получились они отвратительно. Одна отвернулась от объектива, а вторая скуксилась на руках у хозяйки, ловя момент, чтобы тоже отвернуться. Сниматься им явно не нравилось, хотя по их виду не поймешь. Приплюснутые курносые мордахи и черные горошины глаз не выражали ничего.
Зато Беатрикс Поттер вышла как раз замечательно. Несмотря на неимоверные усилия, с которыми она пытается удержать в кадре улыбку и пекинесов — а может, именно поэтому. Вся она тут, в неуемной дурашливой любви к неуемным дурашливым собачкам. Наверное, несмотря на «Кролика Питера» и прилагающуюся к нему славу, она так и не научилась прятаться за съемочной маской. Все перед тобой как на ладони. Так же было у Кейти.
— Здесь и ваша собака есть? — спросил Хантер, стоя перед висящей над диваном фотографией Миши.
— Нет.
— Как же так? У вас нет фото вашей собаки? — Интересно, откуда ему известно, что у меня была собака, и что еще ему вообще известно?
— Он не любил фотографироваться. Сложив распечатку, Хантер сунул ее в карман и вновь повернулся к фотографии Пердиты.
— Похоже, ласковый был песик.
Форменный дожидался на крыльце — уже закончил химичить с машиной.
— Мы вас оповестим, если найдем виновника происшествия, — пообещал на прощание Хантер, и они ушли. По дороге форменный начал докладывать, что он обнаружил, но Хантер его оборвал, не дослушав. У подозреваемого полон дом собачьих фотографий, значит, он не мог сбить жалкое собачье подобие сегодняшним утром на Ван Бюрене. Дело закрыто. Я вернулся к проявителю, которому перед их приходом скормил картридж айзенштадта.
— Позитивы, в очередности «первый, второй, третий», интервал пять секунд, — скомандовал я, переводя взгляд на экран проявителя, где один за другим начали показываться снимки. Рамирес сказала, что на любой ровной поверхности айзенштадт включается автоматически. Видимо, да. Он успел сделать полдюжины кадров по дороге до Темпе. Вот два фото «хитори» — сделаны, судя по всему, когда я опустил его на землю перед погрузкой на заднее сиденье; вот ее же открытая дверь с опунцией на заднем плане; вот на фоне размазанных пальм и домов крохотное, но четкое изображение машин на автостраде. Машины и люди. Отличное фото красной цистерны, которая задела сбитого шакала, а потом десяток с лишним снимков юкки, под которой я поставил машину у подножия холма.
Дальше два замечательных фото моей руки — это когда я клал айзенштадт на кухонную столешницу в «виннебаго» — и композиционно безупречные снимки пластиковых чашек с ложками. Машины и люди. Дальше можно отправлять прямиком в утилизатор: моя спина, открытая дверь в ванную, спина Джейка, съемочное лицо миссис Эмблер.
А вот последний… На нём миссис Эмблер стояла перед айзенштадтом, глядя прямо в его объектив.
«Как подумаю, каково ей было совсем одной, бедняжке», — проговорила она, а ко мне повернулась, уже надев маску. Но перед этим, на секунду, обращаясь к безобидному, как она думала, чемоданчику и вспоминая прошлое, она открыла свое настоящее лицо, которое я ловил в объектив все утро. Я унес снимок в гостиную и сел его разглядывать.
— Значит, эта Кэтрин Пауэлл — твоя знакомая по Колорадо. — Рамирес снова вклинилась без предупреждения, а факс, дернувшись, начал распечатывать личную страницу. — Я всегда подозревала, что у тебя какие-то скелеты в шкафу. Ты из-за нее переехал в Финикс?
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
