— Если придут снова, ничего им не говорите. Даже если вас арестуют. Я разберусь. Я…
Я не договорил, что именно сделаю, потому что и сам не знал. Выбежал из дома, столкнувшись на выходе с Джаной, которая шла за очередной добавкой, и помчал к себе, не имея, правда, ни малейшего представления, как буду действовать дальше.
Позвоню в Общество и потребую оставить Кейти в покое, потому что она ни при чем? Это только вызовет лишние подозрения, а куда мне лишние, я и так уже влип по полной.
Нашел на шоссе сбитого шакала (с моих слов) и вместо того, чтобы позвонить сразу же с телефона в машине, проехал зачем-то две мили до магазина. Сообщил куда следует, но отказался называть свои данные. Потом прогулял две съемки; не поставив в известность начальство, зато окольным путем добыл досье на Кэтрин Пауэлл, знакомую пятнадцатилетней давности, которая вполне могла оказаться на Ван Бюрене во время происшествия.
Связь очевидна. Как скоро они все сопоставят и поймут, что пятнадцать лет назад — это когда умер Аберфан.
На Апачи стягивался поток машин, выплескивающийся с переполненных в час пик магистралей, и целая флотилия цистерн. Такое впечатление, что кроме разделенок они других дорог в жизни не видели, поскольку перестраивались как попало, даже не думая помигать поворотником. Да и вообще само понятие полосы им, похоже, было чуждо. На выезде из Темней повороте на Ван Бюрен они уже заполонили все шоссе. Я сместился на полосу для водовозов.
На моей странице имя ветеринара не указывалось. Тогда система еще только начинала разрабатываться, и все порядком нервничали по поводу вторжения в частную жизнь. Без разрешения самого человека никакие сведения о нем в сеть не выкладывались, особенно медицинские и банковские, а страницы больше напоминали расширенные анкеты: семья, работа, хобби, домашние животные. Из моей кроме клички Аберфана можно было узнать разве что дату его смерти и мой тогдашний адрес, но, видимо, хватило и этого. В городке было всего две ветеринарные клиники. У того ветеринара имя и фамилия Кейти в записи о смерти Аберфана не значатся. Он тогда отдал ей права, даже не взглянув, зато Кейти сообщила свое имя его помощнику… Этот мог и записать. Только теперь уже не выяснишь. Страницу ветеринара запрашивать бессмысленно: Общество проследит запрос и доберется до ветеринара раньше меня. Можно попробовать добыть журнал клиники через редакцию, но тогда придется все объяснить Рамирес, а телефон у меня, наверное, прослушивается. А если заехать в редакцию самому, то Рамирес отберет машину. Нет уж.
Куда я еду, я так и не решил, но гнал все равно на пределе. Когда идущая впереди цистерна сбросила скорость до девяноста, я едва не влетел ей в задний бампер. Место, где утром лежал сбитый шакал, я проехал, даже не обернувшись. Смотреть там все равно не на что, даже если бы поток машин не заслонял. Что не убрало Общество, давно раскатали проезжающие автомобили, да и не было там улик все равно. Если бы были, если бы машина, сбившая шакала, попала в камеру, они бы ко мне не пришли. И к Кейти тоже.
Предъявить ей обвинение в смерти Аберфана они не могли — в те времена это законом не каралось, — но, узнав про Аберфана, они могут повесить на нее сбитого шакала, и пусть хоть сотня свидетелей, сотня камер слежения подтвердят, что она в это время была на Индиан-Скул-Роуд. Не важно, что экспертиза не обнаружит на ее машине никаких следов. Она задавила представителя вымирающего собачьего племени. Ее четвертуют.
Не надо было уезжать от Кейти. Я ей велел ничего им не говорить, но она из тех, кто не скрывает свою вину. В приемной у ветеринара, когда мы только вошли, она так честно и призналась: «Я его сбила». Так вот прямо и заявила, не пытаясь оправдаться, сбежать, свалить на кого-то.
Пока я тут лечу незнамо куда, ломая голову, как помешать Обществу установить причастность Кейти к гибели Аберфана, они уже, наверное, вернулись к ней и выясняют, как мы с ней познакомились в Колорадо и как умер Аберфан.
Я ошибся на их счет. К Кейти они не вернулись. Они снова приехали ко мне и поджидали у порога.
— Какой-то вы неуловимый, — заявил Хантер. Напарник в форме ухмыльнулся.
— Где вы были?
— Простите. — Я выудил из кармана ключи. — Я думал, у вас ко мне больше вопросов нет. Я ведь уже все рассказал по поводу сбитого шакала.
Хантер подвинулся ровно настолько, чтобы я открыл сетчатую дверь и сунул ключ в скважину.
— Мы с сотрудником Сегурой просто хотели кое-что уточнить.
— Куда вы ездили сегодня днем? — спросил Сегура.
— В гости.
— К кому именно?
— Ты погоди, погоди, — остановил его Хантер. — Дай человеку хоть в дом войти, прежде чем заваливать вопросами.
Я открыл дверь.
— А камеры зафиксировали ту цистерну, которая сбила шакала?
— Цистерну? — переспросил Сегура.
— Я же говорил — мне кажется, это мог быть только водовоз. Шакал лежал как раз на той полосе. — Я провел их в гостиную, попутно кладя ключи на компьютер и вырубая телефон. Еще не хватало, чтобы посреди разговора вклинилась Рамирес с ее «Что у тебя там? Неприятности?»
— Наверное, его сбил какой-то лихач. Тогда понятно, почему он не остановился. — Я жестом пригласил их садиться.
Хантер сел. А Сегура, не дойдя до дивана, застыл при виде фотографий на стене.
— Ничего себе, сколько собак! Это вы их всех снимали?
— Некоторых. Вон там посередине Миша.
— Последняя собака на земле?
— Да.
— Я серьезно. Самая последняя?
И я серьезно. Ее держали в карантине исследовательского центра Общества в Сент-Луисе. Мне удалось выбить разрешение на съемку, однако фотографировать позволили только снаружи, не заходя в карантин. Снимок, сделанный через армированное стекло в двери, получился не в фокусе, но даже если бы меня пустили внутрь, лучше бы не вышло. У Миши уже не осталось никаких эмоций, которые могла бы передать фотография. Собака не ела седьмой день. Все то время, что я там пробыл, она лежала, опустив голову на лапы и не сводя взгляда с двери.
— Вы, наверное, не захотите продать этот снимок Обществу.
— Нет, не захочу.
Он понимающе кивнул.
— Ее смерть всех просто подкосила.
Подкосила. Люди винили в ее смерти всех, кого можно — владельцев «щенячьих фабрик»; ученых, не сумевших создать вакцину; Мишиного ветеринара, — и всех, кого нельзя. А потом отдали свои гражданские права стае шакалов, и те их радостно захапали, сыграв на всеобщем чувстве вины. Подкосила.
— А здесь кто? — Сегура смотрел на соседний снимок.
— Бультерьер Вилли генерала Паттона.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
