смысле фактов, но не доводов привел Максудов, жалующийся на репрессии, которым подвергаются мусульмане, на преследование мусульманских школ, литературы и т. д. В течение одного только года было произведено более 150 обысков среди мулл и учителей, закрыта масса училищ, культурно-просветительных обществ, газет и т. д. Все во имя борьбы с сочиненным казанскими миссионерами панисламизмом.
Защищал Министерство внутренних дел оратор националистов Мотовилов. Родичев от имени кадетов доказывал, что за пять лет существования Третьей Думы Россия ни на одну йоту не продвинулась в утверждении порядка на основах права. Напротив, слова «Российская империя управляется на точном основании законов» стали вывеской, в которую не верят сами хозяева здания. Россия управляется на точном основании приказов, постановлений, и вместо закона везде господствует нарушение его, называемое положением об усиленной охране. С. И. Шидловский, говоривший от имени октябристов, заявил, что за пять лет работы в Думе «мы кроме разочарования ничего не получили». Правительство не желает прислушиваться к общественному мнению, скрывает правду, покрывает беззакония местных властей. Административная практика правительства создает неуважение к закону; чрезвычайные полномочия развращают власть; произвол властей остается безнаказанным; неуважение к закону пропитало даже Думу. Пример: способ проведения финляндского проекта об общеимператорском законодательстве. Шидловский критиковал и официальный национализм большинства16. Милюков, отвечая Шидловскому, вновь разъяснял, что сами же октябристы своей деятельностью содействовали расшатыванию понятия о законе и законности в русской деревне.
По поводу запоздалых жалоб на способ проведения финляндского проекта П. Н. Милюков заметил, что октябристам уже не смыть с себя пятна своего участия в этом деле перед выборами. Отвечая на вопрос, отчего правительство не «оперлось» на Третью Думу, а только ее «использовало», оратор напомнил мольбы Капустина о «доверии» к Думе правительства и заявление Шидловского, что октябристы «обязаны» быть «всегда с правительством». Правительство и «согласилось терпеть» Госдуму, чтобы пользоваться ее услугами. Дума оказалась бессильной в силу своей готовности сохранить все по-старому, Дума была послушна малейшим желаниям ведомства. Мало того, отдельные члены большинства связали себя с властью личным интересом: одни ждали наград и назначений, другие извлекали из своего звания личные выгоды. «Как же вы хотите, — спрашивал оратор, — чтобы такую Думу уважало правительство, чтобы оно с ней считалось? Самое большое, что оно с ней поделится…» Характеризуя в заключение речь Шидловского как «предвыборную», П. Н. Милюков обращался к его избирателям с советом: «выбирать только независимых людей» и спросить этих новых критиков: «А что же, господа, сами вы делали в Третьей Думе?»
Так подводился плачевный итог пятилетней добровольной услужливости ответственных руководителей Третьей Госдумы перед властью.
Прения о внутренней политике весьма поучительны. Правительственный девиз — успокоение ради реформ — постоянно оспаривался, ибо коренные реформы не проводились. Законопроекты застревали в Государственном Совете — что признавал и сам Столыпин, а «успокоение без реформ» — это ставка на силу, и не случайно страной управляли на основании «временных правил» Александра III, давно уже утративших свою легитимность. Строго говоря, правительство Столыпина не выполнило условий, на которых ему была гарантирована поддержка октябристов и их союзников, так емко сформулированная Гучковым («мы ждем»). Коренных реформ в развитие начал Октябрьского манифеста не было, осталось одно «успокоение», «чрезвычайщина», «временные правила» по охране. Словом, страна оставалась системой местных сатрапий (генерал-губернаторства, наместничества и пр.). Становится понятным разрыв со Столыпиным и отказ от поста двух председателей «послушной» Думы — вначале Хомякова, а затем и Гучкова.
Правительство Столыпина, заручившись поддержкой правоцентристского блока в Думе, тем не менее держало Думу на очень коротком поводке, пресекая любую попытку ее инициативы, расширительного, по мнению министров, слишком вольного истолкования прав Думы.
Столыпин и его министры постоянно ссылались на Основные законы и, толкуя их в свою пользу, ущемляли Думу, придираясь к отдельным формулировкам.
Спор произошел и по проекту о воспитательно-исправительных отделениях для малолетних преступников — между министром юстиции и комиссией по судебным реформам. Возражая министру юстиции, члены комиссии указали, что Госсовет прежнего устройства располагал правом давать министрам поручения; очевидно, Госдума, в качестве законодательного учреждения, не может обладать меньшею властью, нежели прежний законосовещательный Госсовет. На этот раз Госдума согласилась со своей комиссией и приняла второй отдел со словом «предоставить»17. Очень характерно, что в бюджетной комиссии министр финансов счел нужным протестовать против слова «указать министру финансов». «В грамматическом смысле, — заявил В. Н. Коковцов, — указать министру финансов может только государь император, а Госдума таких полномочий не имеет. Едва ли такое выражение соответствует взаимным отношениям министра финансов и Госдумы» (доклады бюджетной комиссии). В другом случае, однако, по законопроекту об ассигновании средств на продовольственные нужды населения Госдума настояла на поручениях правительству, хотя и без употребления в тексте закона слов об «указании» или «поручении». По предложению членов фракции кадетов в соединенном мнении бюджетной и продовольственной комиссий было внесено предложение, принятое Думой: о представлении Министерством внутренних дел отчета об израсходовании продовольственных сумм к 1 марта 1909 г. (ст. 2) и о представлении в Думу не позднее 25 января 1908 г. подробного расчета кредитов, потребных на удовлетворение продовольственной и семенной нужде населения. Против этих поручений не было возражений и со стороны представителя правительства18. Конечно, во всех вышеописанных случаях спор о терминах «поручить» или «попросить представить» был отражением принципиальных расхождений в понимании прав Думы, ее отношений с правительством.
Приведем еще один характерный в этом отношении случай, получивший в кулуарах Думы определение «конституционный рубль».
При обсуждении бюджета канцелярии Министра путей сообщения на 1908 г. произошло единственное за все время существования Думы выступление представителя большинства графа В. Бобринского в защиту прав Думы. Действие временных штатов Министерства путей сообщения было продлено между Второй и Третьей Думами не в порядке статьи 87 Основного закона, а в порядке верхнего управления. Во время первой сессии Третьей Думы ее бюджетная комиссия обратила на это внимание, и в докладе по смете канцелярии Министерства путей сообщения было отмечено, что продление действия штатов в порядке верховного управления не может быть закономерным. Представитель ведомства отказался дать комиссии объяснения, но Шингаревым было подчеркнуто, что проведенные в таком порядке штаты не имеют силы закона, что и было зафиксировано в докладе бюджетной комиссии. При обсуждении сметы канцелярии министра путей сообщения на 1908 г. А. И. Шингарев поднял этот вопрос уже на пленарном заседании и указал, что продление штатов на основании высочайше утвержденного мнения Совета министров не может служить легальным титулом, так как оно проведено не в порядке, указанном Основными законами. Его поддержали депутаты. «Ст. 11 Основных законов, — прибавил
