Кэрол и Джун и взять денег взаймы у матери. Чтобы выручить меня, матушка, добрая душа, заложила свой дом. Я истратился до последнего гроша, и все-таки жесточайший удар из всех был еще впереди. Мои распространители написали мне, что они понесли большие финансовые убытки в результате провала другого своего предприятия и теперь долго не оправятся после столь сокрушительного удара.
Это известие подействовало на меня так, словно мне двинули кулаком по подбородку. Прочитав письмо, я несколько минут был совершенно не способен что-либо соображать. Окончательный смысл этой убийственной новости медленно вырастал передо мной наподобие отряда солдат, которым отдается команда расстрелять осужденного.
Все деньги, что я заработал за эти трудные, казалось, уже оставшиеся позади годы, были вложены в «Майклов». Положение становилось отчаянным. Нужно было что-то предпринимать, и предпринимать немедленно, потому что уже стали приходить многочисленные письма с требованиями уплатить по счетам.
Я уехал на автомобиле далеко за город и долго сидел в тиши зарослей, обдумывая свой следующий шаг. В глубоком раздумье сидел я в тени акаций, прислушиваясь к пению птиц и журчанию ручья, и составлял планы на будущее, как я это часто делал и прежде на лоне природы. Оставалось лишь одно: на какое-то время умиротворить наседающих кредиторов и, воспользовавшись передышкой, самому поехать в Нью-Йорк и попытаться поправить там свои дела. Большинство людей, с которыми я был связан в течение многих лет, отличались крайней благожелательностью и готовностью пойти навстречу.
— Мы безгранично верим в вас и знаем, что вы пробьетесь, — сказали они, когда я раскрыл им свои карты.
Другие оказались весьма непокладисты и требовали немедленно уплатить по счетам. Надо было так или иначе собрать деньги, чтобы рассчитаться с ними, оплатить свою поездку на самолете в Нью-Йорк и оставить достаточную сумму семье на текущие расходы. Многочисленные телеграммы и телефонные переговоры с моими распространителями в Нью-Йорке, имевшие целью добиться от них хотя бы небольшой денежной поддержки, остались безрезультатны.
В конце концов мой адвокат послал в Нью-Йорк телеграмму с угрозой вчинить иск по нашему договору. Немедленно вслед за тем я получил телеграмму с просьбой не возбуждать дела и извещающую меня о том, что в банк на мой счет переведены по телеграфу пятнадцать тысяч долларов. Я аннулировал иск и в течение четырех дней, иногда по три раза на дню, справлялся в банке, поступили ли на мое имя деньги, и каждый раз получал ответ: «Нет, мистер Майкл, пока что ничего нет, мы вас известим». Всякий раз, как дома раздавался телефонный звонок, сердце так и прыгало у меня в груди. Уж это-то наверняка из банка… Но, увы, звонка я так и не дождался.
Страх потерять все в случае банкротства моих распространителей побуждал меня как можно скорее отправиться в Нью-Йорк и попытаться спасти то, что еще можно было спасти. Но где достать денег? Я мог бы за несколько часов собрать десять тысяч фунтов у моих близких друзей, но я решил не делать этого, ведь, если бы я разорился и их деньги погибли, я никогда не смог бы смотреть им в глаза. Я уже прозакладывал все, что у меня было, и не мог предложить ничего в залог. Срочная нужда в наличных натолкнула меня на мысль продать один из моих автомобилей. Я пригнал автомобиль в транспортное агентство, подробно объяснил свое положение Барни и Спайку Джоссам, владельцам агентства и старым друзьям нашей семьи, и спросил, не купят ли они мой «фольксваген» автобусного типа, удобный для охотничьих экспедиций.
— Сколько ты хочешь за него, Джордж? — спросил Барни.
— Я думаю, фунтов шестьсот он стоит.
— Отлично. Пойдем в контору, я выпишу тебе чек на шестьсот фунтов. А твой «фольксваген» я не возьму.
— П-почему? — заикаясь, спросил я.
— Можешь получить шестьсот фунтов. Вернешь, когда сможешь. Автомобиль нужен тебе для работы.
Именно в этот период отчаянной нужды я познал цену истинной дружбы.
Я не мог злоупотреблять великодушием друзей и стоял на своем. В конце концов мы договорились, что «фольксваген» остается у них в залоге до тех пор, пока я не верну долг.
Сидней Либман, также один из моих близких друзей, прослышав о моей беде, прибежал ко мне домой и без всякого предисловия назвал меня дураком.
— Как ты думаешь, на кой черт у тебя друзья? — спросил он и, не дав мне рта раскрыть, продолжал: — Если тебе нужны деньги, можешь располагать всей моей наличностью. И еще: можно кликнуть десять — двенадцать мальчиков и сложиться фунтов по двести каждый. К завтрашнему дню у тебя будет по крайней мере три тысячи фунтов.
— Это великодушно с твоей стороны, Сид, только, боюсь, я на это не пойду.
— Но почему же, черт побери?
— Да просто потому, что я ничего не могу предложить в залог, и, если я вылечу в трубу, ваши деньги пропадут.
— Я уверен, все это временные затруднения и ты скоро опять встанешь на ноги. Я готов поручиться за тебя всем чем угодно.
— Нет, Сид, к сожалению, я не могу на это согласиться.
Такое же предложение мне сделал еще один близкий друг. Он пошел даже дальше и выразил готовность заложить ради меня свой дом, а когда я отказался, придумал нечто другое. Он вызвался свести меня с несколькими богатыми индийцами, которые не прочь рискнуть дать взаймы без всякого обеспечения, но под очень высокий процент. Обдумав все, я решил занять у них достаточную сумму, чтобы выплатить жалованье моим сотрудникам, срок которого уже подходил, рассчитаться с наиболее неподатливыми кредиторами и из остатка оплатить свою поездку в Нью-Йорк.
Следующие два дня доставили мне самое глубокое унижение и расстройство за всю мою жизнь.
Принслоо-стрит в Претории, на которой расположены лавки и магазины большинства индийских торговцев города, — улица интриг и романтики, улица, где торговцы стоят у нарядно убранных входов в свои лавки и приглашают прохожих «зайти лишь на минутку и все посмотреть самим». Это улица цветных одеял и шалей, кастрюль и сковородок, таинственной музыки и дурманящего запаха благовоний. По этим-то полным благовонного дыма лавкам, нарядно украшенным ковриками и коврами, кашмирскими шалями и индийскими вышивками, мы и ходили, клянча деньги и споря из-за сроков платежей и процентов. Глядя снаружи на эти лавки с их восточной музыкой и пестротой, ни за что не подумаешь, что в них укрываются безжалостные, бессердечные люди, которые рвутся к наживе и в большинстве случаев получают свое.
Чудовищные проценты, которые я согласился платить, и выпавшее на мою долю унижение доводили меня до бешенства,
