class="p1">— Явились, красавцы? — бросил он понурым Кравченко и Мещерскому. — М-да, мы уж и не надеялись лицезреть. Грубо работаете, асы столичные. Асы — это шутка, — он щурился, — на свой счет не принимайте. Витюху ждете? Он сейчас приедет, полный отчет с вас спросит за свои кровные.
Он как в воду глядел: не прошло и четверти часа, как у трапа остановилась, лихо развернувшись, пыльная «Ауди». Кравченко и Мещерский увидели Долгушина. Он выгружал с заднего сиденья какие-то яркие коробки и пакеты.
— Папа, папа, мой папа приехал! — мимо Кравченко и Мещерского тугим колобком прокатилась звонкая, розовая от послеобеденного сна Маруся. Долгушин, нагруженный покупками, поднялся на палубу. Маруся подбежала, подпрыгнула, повиснув обезьянкой у него на шее. Он как-то сразу уронил все свои коробки, словно и не боялся что-то там разбить или сломать, обнял девочку, подкинул ее вверх.
— Как дела, хозяйка моя? — спросил он.
— Класс, — Маруся не унывала. — Почему у тебя щеки колючие? Это волосы растут да?
— Борода, не успел я, Маруська, побриться. Подарки тебе поехал покупать. Вон сколько подарков, смотри.
Маруся взглянула на палубу, на ворох покупок и еще крепче обняла его за шею:
— Не уезжай больше никуда. Не хочу подарки, хочу, чтобы ты был. Хочу ласточкой летать. Мы про Филомелу и Прокну читали, хочу как Прокна быть — ласточкой.
— Есть, летаем ласточкой. — Долгушин бережно поднял на руках ее маленькое тельце, закружил по воздуху.
Маруся завизжала, широко раскинула ручки, явно подражая ласточке. Мещерский наблюдал эту сцену со странным чувством. Его поразило, что Маруся знает миф о Филомеле и Прокне, что Долгушин разрешает ей, такой маленькой, знать подробности этой кровавой и спорной греческой сказки, о которой не все взрослые имеют представление. Еще он заметил, что Долгушин явно навеселе. Он наткнулся на его взгляд — Долгушин словно только что заметил их с Кравченко, опустил девочку на палубу:
— Вот, дочура, зови Лилю, несите все это в каюту. Примеришь обновки — мне покажешься. — Он оставил Марусю у груды подарков и шагнул к Кравченко, дохнув на него алкоголем. — Ну, здорово, приятель.
— Здравствуйте, Виктор Павлович, — сказал Кравченко. — Машину вашу вам возвращаю. Примите и распишитесь.
— Сейчас приму. Сейчас распишусь. — Долгушин подошел к верзиле Кравченко вплотную. — Я для чего ее тебе тогда дал, а? Дал для чего, ну?! — он сгреб Кравченко за куртку, дернул к себе.
Мещерский замер: такое бесцеремонное обращение друг Вадик не прощал никому. Тут и сломанные ребра не были бы приняты в расчет. Но и перемена в Долгушине была впечатляющей. Перед ними был словно другой человек. Гораздо больше похожий на того, кто стоял когда-то на сцене Лужников и крыл во всю силу своих молодых тогда еще, не убитых алкоголем и табаком легких все то, что… Но это была лишь мгновенная вспышка, Долгушин погас, отпустил куртку Кравченко и сбавил тон:
— Мы же твердо договорились. Вы слово дали, что Ждановича не покинете ни при каких условиях. Будете его тенью. Я же именно для этого вас нанимал. А вы его оставили в самый патовый момент.
— Да он в больницу попал с переломом, вы что? — не выдержал Мещерский.
— А вы на что тогда? — Долгушин обернулся к нему всем корпусом. — Вас же двое, вы напарники вроде, сами же говорили. Один в больнице, а второй должен был при Лехе неотлучно находиться. Я же рассчитывал на вас, раз вы пообещали, слово дали, а вы… Как Лехе теперь без ваших показаний доказать милиции, что он и близко в день убийства к Бокову даже не приближался? Я вас специально нанял, чтобы вы ему щитом надежным были, а вы…
— Вы так говорите, словно вы знали, что Бокова убьют! — в запальчивости за друга выкрикнул Мещерский.
— Я знал? — Долгушин осекся. — Чего я знал? Почему я должен был знать? Что ты несешь, парень?
— Оставь ты их. Ну что ты к ним пристал? Не кричи… На хрен все, голова болит, голова моя…
Голос, произнесший это, был всем знаком. На верхней ступеньке трапа, ведущего к рубке, стоял Алексей Жданович. Ничегошеньки не было на нем, несмотря на прохладный осенний день, кроме спортивных брюк и носков. Торс его был покрыт брутальной растительностью, на шее болталась цепочка с каким-то брелком. Он был без очков и близоруко щурился на мир божий, распространяя кругом сочный запах перегара.
— Эх, Витек.., ты не шуми, не надо. Жизнь это, Витек. А жизнь полна совпадений. И неожиданностей полна. А смерти Кирке Бокову я желал. Желал! — Жданович пошатнулся и ухватился за поручень. — В этом одном вчерашний мент прав — желал. Но вот сбылось желание, а мир разве изменился хоть на микрон? Так что ты не кричи, Витек. Я знаю, ты как лучше с ребятами этими хотел. А вышло… Ну, что вышло, то и вышло. Я вон тоже с сыном своим как лучше хотел. Думал, он осознает, что я.., что я отец его, чем дышу я, о чем думаю, что хочу ему передать. А сынка мой на мои хотения начихал. У него уже свой взгляд на все имеется, и на меня в том числе. Не нужен ему такой вот папашка пропащий. Не нужон, стало быть… И никому вообще я такой на.., не нужон! — Жданович согнулся, словно от боли. — И менты меня, если даже и на нары потянут, потом тоже пошлют. Что такое я? Что я собой представляю? Разве им такой, как я, нужен? Чтоб убить, натура нужна, а моя натура, моя… — Жданович стукнул себя в грудь. — Кончилась моя натура. Скукожилась.
— Ты чего, Макарыч? — спросил капитан Аристарх. — Чего ты разоряешься? Ну, мало ли что случается? Сопляк твой Лешка еще, не понимает ничего. Ну, вырастет, может, потом поймет, чего ты ему там передать, привить хочешь. А не поймет — ну, и бог с ним. Молодежь сейчас своим умом живет. И песни у нее свои. Так было и будет. Чего ты голову пеплом-то посыпаешься, какая муха тебя укусила?
— Во муха! Во, только что звонила, — Жданович вывернул из кармана штанов телефон, — Наташка звонила — моя бывшая. С сыном видеться запрещает. Говорит — это не только ее решение. Это он, Лешка, сам ее попросил. Глядеть ему на мою пьяную морду — противно.
Долгушин поднялся по трапу и почти силой повел его — полуголого — с ветра, с палубы в кают-компанию.
— Ладно, мужики, выяснили, что ничего не выяснили, — подытожил капитан Аристарх, обращаясь к Кравченко и Мещерскому. — Инструктаж кончен, по всему видно. Айда, махнем
