отвечал глухо. — Нет. Я не знаю, как вам объяснить. Это непросто…»
Кто вообще сказал, что объяснить все и всем — просто?
Вот тогда вечером в субботу Катя спросила Мещерского — его, потому что Кравченко-"драгоценный" хранил какое-то странное мрачное молчание. Она спросила: объясни мне, какие они там, на этом теплоходе, когда они одни, предоставленные сами себе? Мещерский ответил: какие они? Вроде обыкновенные. Разные… Потом умолк и продолжил уже как-то с запинкой: объяснить словами — это трудно, Катя. Такое впечатление, что… В общем, кажется, то, что у них есть, никого из них не устраивает. Там так красиво, так спокойно, но только не на этом теплоходе. А они все какие-то растерзанные, что ли… Этот вот парень — Саныч, например. В нем столько ненависти к отцу, к мачехе. Он относится к ней просто с отвращением, как к какому-то уроду. И только потому, что его богатый отец женился на ней, а она, видимо, ради этого брака сделала себе большое количество пластических операций. Странно звучит, нелогично, но… Катя, это надо видеть, передать словами это нельзя.
— А о чем они говорили при вас? — спросила его Катя. — Ведь вы столько времени там с Вадькой провели среди них. О чем-то ведь шел разговор?
Мещерский пожал плечами:
— Да вроде ни о чем таком. Вадика вон всем скопом уговаривали Ждановичу алиби обеспечить на день убийства и потом еще… Ну, про коллекцию любовников трепались.
— Про коллекцию любовников? — переспросила Катя. — Кто же там такие коллекции себе собирает?
Мещерский передал ей содержание подслушанного разговора в кают-компании.
Коллекция, коллекция…
Катя остановила пленку диктофона — отвлеклась и пропустила как раз то, что снова хотела прослушать. Перемотала чуть назад. «Я не знаю, как объяснить, — повторил голос незнакомого Кате человека — свидетеля Олега Свирского. — Мать его жила в Чите. Боков о семье своей терпеть не мог говорить. Они все его дико раздражали. Телефон выключал, приказывал секретарю не соединять. Я считал его человеком, пусть со слабостями, но таким, с которым и самому можно человеком быть, а не дерьмом…» Катя вслушивалась: голос Свирского дрожал от волнения: «Я узнал, меня это поразило, как удар. У него мать при смерти была все эти дни. Они звонили, просили денег на операцию. А он их послал. Сестру, что звонила, мать родную послал… Считал, что они его грабят. А его мать скончалась. И вот я тогда подумал…»
Катя снова остановила запись. Потом включила: «И вот я тогда подумал… Мне противно стало. — Голос Свирского прервался. — Не хотелось его видеть. Я не мог». Катя выключила диктофон. Мокрые от дождя крыши за окном. Первая капля давно уже ударила в стекло, но никто не услышал этого сигнала. В памяти вдруг всплыл образ — Катя подумала: почему это именно он приходит на ум сейчас — вот этот человек? Неужели это настолько запомнилось — лично ей, еще тогда, давно, в тот зимний вечер, когда она увидела его входящим в подъезд «Астории»? И за минуту до этого, когда он шарил голыми руками в снегу, ища сбитые во время драки очки Ждановича? И уже здесь, на теплоходе… В памяти всплывал тот же образ, то же лицо. Как он смотрел на эту красивую ухоженную шатенку с сумочкой из кожи питона — свою мачеху… Даже сейчас при одном воспоминании об этом случайно перехваченном взгляде сердце Кати тревожно сжималось.
Она набрала номер начальника отдела убийств. Телефон звонил, но трубку не брали. Колосова не было. Он вернулся только под вечер. Катя уже собиралась домой, отправив по электронной почте в редакцию «Вестника Подмосковья» несколько дежурных репортажей о проведении рейдов по изъятию оружия и взрывчатки в рамках очередной операции «Арсенал». Это была рутинная работа, но обязанностей делать ее с Кати никто не снимал.
Колосов зашел в пресс-центр сам. По его лицу Катя прочла: он отсутствовал не зря. Произошло нечто важное.
— Где ты был?
— Где я не был, лучше спроси, — он сел на край стола. От его куртки пахло дождем и мокрой кожей.
— «Крейсер» снялся с якоря, — сообщил он.
— Когда?
— Час назад. Идут в Москву. А у меня вот, — он расстегнул «молнию» на куртке, вытащил из внутреннего кармана сложенные трубкой бумаги. У него была такая дурная привычка — небрежничать с официальными документами.
Катя пробежала глазами первый абзац и…
— Неужели это то, что мы так долго с тобой ждали? — спросила она. — Криптографическое исследование шифра на жетонах?
— Да нет никакого шифра, — Колосов стукнул кулаком по столу. — Нет, и не было никогда. Я сам должен был догадаться, если бы… Черт…
— Вот тут у меня переписаны номера и буквы со всех жетонов, кроме того, что был обнаружен на Бокове, — Катя достала из стола листок с записями, которые она тоже когда-то силилась расшифровать. — Тут в описании есть гравировка с боковского жетона?
— Вот она, — Колосов выложил перед ней фото.
— Но тут надпись какая-то другая. Короткая совсем: К66У№ и все, после номера цифр нет. На всех других жетонах есть цифры после номера, а на этом нет. Как криптограф это объясняет?
— Криптограф? Он это никак не объясняет. Тебе я объясню, — Колосов развернул к себе заключение. Во всех его жестах сквозили нетерпение и досада.
— Все же что говорит эксперт? — настойчиво переспросила Катя. — Не рви документы. Они ни в чем не виноваты.
— Это не шифр — вот что он говорит. Никаким шифром тут никогда и не пахло.
— А что же это тогда такое?
— Это способ записи информации, записи данных — причем простейший.
— Простейший? — воскликнула Катя. — Ничего себе!
— По данным эксперта, перед нами не что иное, как способ записи данных, используемый при инвентаризации экспонатов с фиксацией дат происхождения и поступления.
— Поступления куда?
— В музейную коллекцию, — Колосов перелистал страницы и прочитал вывод эксперта: «Похожий порядок записи данных принят за основу при инвентаризации сводных каталогов». При таком порядке первая буква обозначает каталог коллекции, к которой причислен данный экспонат. В исследуемых записях первой везде идет буква "К". За ней обычно пишется точная или предполагаемая дата создания или изготовления экспоната, затем пишется первая буква названия коллекции — в исследуемых образцах это везде буква "У". И далее под номером регистрации записывается дата поступления экспоната в собрание. Указанный порядок инвентаризации ныне практически не используется, но в прошлом был принят за основу в ряде музеев Ленинграда-Петербурга, в том числе и в ряде каталогов Эрмитажа и музея имени Петра Великого — бывшей Кунсткамере.
— Кунсткамере?! — Катя смотрела на текст, на
