Резерве я как не знал, так и до сих не знаю ничо!
— Да уж, картина маслом… — Сдвинув фуражку на лицо, почесал затылок старший наставник. — Косоруких у нас в Рассее всегда хватало: что при бывшей власти, что при нонешней! Говоришь, не повезло тебе, дед? Забрили без твоего желания?
— Как есть, не повело, товарищ старший наставник! Вот ей-ей! — Мелко затряс я головой и «незаметно» перекрестился. — Посмотрел бы я на тя, господин хороший, как бы ты под сраку лет кирзачами плац полировал, а опосля нужники засраные чистил…
— Ну, во-первых: не господин, а товарищ…
«Тамбовский волк тебе товарищ!» — мысленно «поправил» я Болдыря.
— А во-вторых, — продолжил усач, — раз попал, как куря в ощип, будь любезен соответствовать установленным командованием нормативам. Как-то неохота за тебя взыскания от начальства выхватывать!
— Ну, если надо — значит надо… — Я театрально вздохнул и затушил сотлевшую папироску о металлическую стенку ящика. — Бум соответствовать, товарищ старший наставник!
— Верное решение! — одобрил мои слова Болдырь. — А теперь дуй к начхозу Пасичнику, и возьми у него на всех залетных лопаты и ведра! Минут через… — он бросил взгляд на часы, — двадцать к клозету должен золотарь с телегой прибыть. Как все зачистите — можете быть свободными. Все ясно, курсант Абдурахманов?
— Так точно, товарищ старший наставник! — Вот же сука, какой кайф обломал!
Я медленно поднялся с лавки и, продолжая исправно поднимать пыль сапогами, неспешно потащился в сторону вещевых складов — вотчину младшего лейтенанта Пасичника. Отдаляясь от беседки, я прямо-таки физически чувствовал пристальный взгляд Болдыря, сверлящий мне спину промеж лопаток. Чем же я ему так не понравился-то? Походе, действительно, всю «статистику» ему порчу. Ибо другого объяснения такой повышенной кислотности к вашему покорному слуге не находил. А может, он просто говно-человек? А что и такого добра тоже хватает! Не стану лишний раз над этим голову ломать!
— А! Гасан Хоттабыч, проходи дорогой! — А вот с начхозом Пасичником у меня как-то с первого раза все ровно сложилось. Таких вот, как он — веселых балагуров, но вместе с тем рачительных и бережливых хозяйственников, я неоднократно встречал. И что характерно, с каждым из них я себя чувствовал буквально после совсем недолгого общения так, как будто знал всю свою жизнь.
Пасичник встретил меня возле складских дверей с уже подготовленным «клининговым набором»: тремя совковыми лопатами и таким же количеством весьма помятых жестяных ведер.
— Ты, когда это успел набедокурить, Хоттабыч? — Поинтересовался он между делом. — Болдырь так просто никого гавно разгребать не посылает! Для этого надо основательно так «залететь».
— Похоже, Николай Богданович, что у нас ним любовь с первого взгляда, — хохотнул я, примериваясь, как бы половчее перехватить инструмент.
— Оно и видно! — весело подмигнул мне начхоз. — Слушай, а давай я с ним поговорю, — предложил он. — Вроде Болдырь раньше нормальным мужиком был… Но это же ни в какие ворота! Да и неправильно это… А если упрется — хрен больше от меня дождется добряков! И руки я ему больше не подам!
Глава 26
Я пожал протянутую руку начхоза:
— Да не заморачивайся ты, Николай Богданович! Мы пскопские, мы прорвемся[75]!
— А ты чего, Хоттабыч, из Скобарей [76], значица, будешь? — удивился начхоз. — По имени-отчеству, вроде, непохож.
А я вместо ответа напел:
— Ох, уродился я на свет
Неухоженный,
Ох, с малолетства счастья нет,
Не положено.
Сирота я, сирота,
Сиротинушка,
Одинокая во поле
Былинушка.[77]
— Веселый ты человек, Гасан Хоттабыч! — Улыбнулся незатейливой песенке младший лейтенант Пасичник. — Действительно сирота?
— Да, — кивнул я, — родителей не помню — усыновили добрые люди, царство им небесное! А то бы и не разменял свою первую сотню…
— Хех, — поперхнулся сдавленным смехом Пасичник, — а ты, значица, и уже и на вторую сотню губу раскатал, сказочник?
— А почему нет, Богданыч? — Подмигнул я начхозу. — Мы рождены, чтоб сказку сделать былью!
— Ты, это, Хоттабыч, значица, забегай на досуге — покалякаем за жись, — недвусмысленно предложил начхоз. Вот блин, второй раз за день напиться предлагают. Неужели настолько все у меня с физиономией плохо? — Да ты не подумай, Гасан Хоттабыч, — улыбнулся он, словно мои мысли услышал, — откровенная пьянь у нас надолго не задерживается. А так, с устатку, двум взрослым мужикам по стопарику перцовки унутрь принять — самое оно, значица! И приятно, и пользительно! Не ради пьянки — здоровья для!
— Эх! — Залихватски махнул я рукой. — Уговорил-таки, красноречивый! Только сегодня, сам понимаешь, недосуг… — Я показательно сгреб лопаты и закинул их на плечо. — Пора — труба зовет!
— Ох, Хоттабыч-Хоттабыч… — повздыхал Пасичник. — А это еще кого принесло? — Ворота вещевого склада училища располагались напротив кованой ограды, опоясывающей территорию учебной части. Сквозь нее было отлично видно, как к КПП подъехал представительный черный автомобиль. — Явно не самый обычный гусак, значица, прикатилси, а птица полетом повыше…
Закралась мысль: а не по мою ли душу сей гонец? Да, не — тут же откинул я её — с оснабом все было оговорено не на один раз, а никаких изменений, типа инициаций, в текущем моменте не происходило. Не с чего меня кому-то «высоколетящему» дергать.
— Пойду, я, Николай Богданович, говно кидать, — со вздохом произнес я. — А чего? Работа не пыльная: бери больше, кидай дальше, пока летит — отдыхай!
— Не пыльная, эт верно, — ответил начхоз, — но дюже вонюча!
— А где наша не пропадала! Бывай! — Я качнул расположенными на плече лопатами, подхватил мятые ведра свободой рукой и почапал в самый дальний и глухой угол учебки, где в конце небольшого и сплошь заросшего деревьями и кустами дендрария, располагался общественный туалет. По мере приближения к сему чуду уличной «санитарной мысли», смрад потихонечку нарастал, доносимый ветром до моего неизвестно с какой стати обострившегося обоняния. Так что сбиться с нужного направления я нисколечко не боялся. Но не запах, а кое-что другое заставило меня насторожиться — из ближайшей «зеленки» доносился треск кустов и сдавленное мычание. Что-то мне вся эта левая «суета» откровенно напоминала. Сука, неужели опять? Да за что это все мне?
Я осторожно, чтобы случайно не громыхнуть поставил ведра на землю. Следом отправились две лопаты. Одну я оставил себе — другого оружия у меня не было. Но в умелых руках и она сойдет. Это, конечно, не моя оставленная в родном мире трость, к которой я привык. Лопата и неудобнее, да и тяжелее. А я, покаместь, старый и немощный старик, пусть и
