Читаем без скачивания Сочинить детективчик - Виктор Левашов

— В Магадане, у местных тунгусов.

— Разве что в Магадане. А в Европе трубки делают из вишневого корня. Еще выше котируются пенковые. И как это у тебя твой липовый лорд дарит Рогову трубку? Это все равно что подарить свою зубную щетку.

— Я хотел дать понять, что трубка дорогая. И что Рогов человек со связями.

— Так и напиши. А знаешь, как делают самые дорогие данхиловские трубки? Сначала в ателье тебя фотографируют с самыми разными трубками. Подбирают, какая тебе больше идет. Потом отдают трубку морякам или пенсионерам. Они ее полгода обкуривают. И только после этого отдают клиенту.

— Откуда вы знаете?

— Где-то читал. Можешь использовать… «Ослепительно красивая…» Об этом мы уже сто раз говорили. А вот то, что при виде жены Рогов испытывает тоску, — хорошо, я бы до этого не додумался.

— А в целом? Как вам главка в целом?

— Мимо кассы. Бла-бла-бла.

— Это еще почему? — возмутился Акимов.

— Юрист Киреев и доктор Геллер — они задействованы в сюжете?

— Нет.

— А тогда зачем они нужны? Дальше. С Рогова взяли подписку о невыезде? Взяли. О каком Лондоне может идти речь? Он что, не понимает, что после этого может оказаться в СИЗО? А вот еще ляп. Рогов спрашивает жену, слышала ли она о художнике Егорычеве. Она говорит «нет». Как же нет? Она сама приводила его в офис Рогова и рекомендовала как талантливого художника. Но главное не в этом. Ты не прочувствовал ситуацию. Рогов знает, что Егорычев был любовником Ирины?

— Подозревает.

— Нет, Паша. Такие люди ничего не предпринимают, пока не имеют точной информации. Знает.

— Откуда? Следил за ней?

— Мог и следить. Ревность — не шутка. «Стрелы ее — стрелы огненные». Или нанял частного детектива. Не важно, как узнал. Главное — знает. Теперь Ирина. Она догадывается, что муж подозревает ее в измене? Не может не догадываться. Что-то изменилось в их отношениях. Женщины это чувствуют.

— Почему же он сразу не послал ее подальше?

— Ты сам на это ответил. Потому что не хочет ее потерять. В этом драматургия сцены. Она пытается понять, что Рогову известно. А ему важно увидеть, как она отреагирует на самоубийство любовника. Если это для нее потрясение, значит, он ее потерял.

— И как она реагирует?

— Равнодушно. Для нее это прошлое. И такое, о каком не хочется вспоминать. Рогов видит это. Он доволен, все хорошо. Понял, какой должна быть эта глава?

— На вас не угодишь, — буркнул Акимов. — Понял. А за вами Ирина. Посмотрим, как вы справитесь с женской психологией.

— Мне и самому интересно, — усмехнулся Леонтьев.

«Ирина не понимала, почему сказала майору в отделении милиции, что этот парень, покореживший дверцу „мазды“, ее любовник. Позабавила его ершистость, за которой угадывалась душевная беззащитность. Было забавно и в то же время лестно (она отдавала себе в этом отчет) выступать в роли светской львицы, ловить восхищенно-завистливые взгляды и торговок в Камергерском переулке, и дюжих милицейских сержантов, и дежурного майора. Положение обязывало не мелочиться. Тем более что получить с этого художника хоть какие-то деньги за ремонт машины вряд ли было реально. Не судиться же с ним.

— Садитесь, Репин, — предложила она, когда они вышли из отделения. — Куда вас подбросить?

— К метро, — буркнул он. — Только я не Репин. И не Иннокентий.

— Кто, если не секрет?

— Константин. Константин Егорычев.

— Хватит злобиться, Константин Егорычев, я вам ничего не сделала. Вы правда художник? — спросила Ирина, ловко ввинчивая „мазду“ в плотный поток машин.

— Не похож?

— Ну почему? Если считать признаком гениального художника нищету, похожи. Ван-Гог был нищим. Сезанн так и умер в бедности.

— Вы разбираетесь в живописи?

— Не очень. И только в классической. Современная для меня — темный лес.

— Наверное, я должен сказать вам спасибо?

— За что?

— За то, что отмазали от ментов.

— Скажите. Но если очень противно, не говорите.

— Спасибо.

— Не за что. Что вызвало в вас такой взрыв агрессии?

— А! — отмахнулся Егорычев. Но все же сказал: — Три месяца готовил выставку. Зарубили начисто. „Народ этого не поймет“. Какой народ? Народ и Кабакова не понимал. Так что — давить его бульдозером? Давили. И что? На последнем „Сотсби“ его картинка ушла за семьсот тысяч фунтов. Суки. От имени народа говорить умеют, а что сами народу подсовывают? Блевотину!

— Кто такой Кабаков? — спросила Ирина.

— Да вы совсем темная! Позвоните как-нибудь, устрою вам экскурсию по мастерским настоящих художников. Поймете, что такое современная живопись. Я всех знаю.

— А вас знают?

— И меня знают. — Он записал телефон в блокноте, укрепленном на панели „мазды“. Предупредил: — Только не звоните с утра. Терпеть не могу рано вставать. Звоните после обеда.

— Не уверена, что позвоню, но спасибо за предложение. Метро. Приехали…

Ирина Рогова, в девичестве Кержакова, родилась и всю жизнь до окончания школы прожила в поселке под Архангельском, на берегу Северной Двины, где в двухэтажных деревянных бараках еще с 30-х годов селились рабочие крупной лесопилки и их семьи. По Северной Двине к лесопилке сплавляли „кошелями“ бревна, их разделывали на доски и „баланс“ — метровые кругляшки одинакового диаметра. „Баланс“ сразу грузили на лесовозы, доски складывали в пятиметровой высоты штабеля на просушку.

Поселок так и назвался: „Лесопилка“. Постоянный запах свежего дерева — это единственное, что нравилось Ирине в родном поселке. Все остальное она ненавидела с тех пор, как осознала значение этого слова: бараки с печным отоплением и уборными во дворах, грязные дощатые тротуары, чахлые огородики с грядками картошки на болоте. А больше всего людей: вечно пьяных мужиков, заезженных работой и заботами о семье баб, развязных парней. Удивительно быстро вчерашние школьницы превращались в теток, плодили детей, парни спивались, охотно уходили в армию, после армии не возвращались, а те, кто вернулся, сразу становились мужиками, как их отцы. Вырваться из этого болота — такую цель Ира Кержакова поставила перед собой еще в школе. Вырваться и никогда больше не возвращаться, вытравить из памяти, забыть, как забывают тяжелый сон.

Ирина была красивой и знала это…»

Леонтьев выбрался из кресла и подошел к окну. Ночь. Глухая, тяжелая. Знойный июль сменился холодным дождливым августом. Ни звука, ни огонька. Лишь ветер проходит по верхушкам сосен и огромных берез, стряхивая на землю капли дождя и первые желтые листья.

Начало второго. Впереди два часа ночи, час быка. Говорят, если повезет пережить час быка, то будешь жить дальше. Еще некоторое время.

Леонтьев вернулся за стол.

«Ирина была красивой и знала это…»

Хватит, пожалуй. Он выключил компьютер — без всякого «паркинга», даже без команды «сохранить». Это уже не важно. Положил перед собой лист белоснежной финской бумаги и написал на нем обычной шариковой ручкой:

«В моей смерти прошу никого не винить».

Глава восьмая. СЮЖЕТ ДЛЯ НЕБОЛЬШОГО РОМАНА

У каждого человека, дотянувшего хотя бы лет до пятидесяти, было не меньше двух-трех поползновений к самоубийству. По-разному они кончались. Для кого-то так и остались ночным мерцанием, туманом на осеннем болоте. А для кого-то…

Я не выделял их в своей телефонной книжке. Просто ставил прямоугольную рамку. Как вокруг имен всех, кто уехал туда, откуда не возвращаются. Но тайна их смерти продолжала саднить занозой в мозгах. Как могли те, кто так, самовольно, ушел, как могли они нарушить одну из главных заповедей Господних? Лишь Тот, кто дает жизнь, вправе отнять ее. Что это — бунт, вызов? Или просто болотный туман, сквозь который не пробился лучик сознания?

Бог им теперь судья.

Он всем нам судья.

Я долго роюсь в ящике письменного стола, нахожу лезвие бритвы «Нева» и кладу рядом с листком. «Невой» я не бреюсь уже сто лет, но помню, что в столе завалялась пачка этих лезвий. И верно, лежат, ждут своего часа.

Похоже, дождались.

Ну вот, все готово. Можно немного подумать. Спокойно, не торопясь. А куда торопиться? Больше некуда.

У меня небольшой опыт самоубийств (а у кого он большой?), но из истории помню, что кто-то, то ли Сенека, то ли Цицерон, вскрыл себе вены в ванной. При этом он беседовал с учениками, время от времени пережимая вены и отдаляя смерть, чтобы досказать свою мысль.

Не думаю, что у меня есть мысли, которые непременно следует высказать напоследок, никаких учеников у меня тоже нет, кроме разве что Паши Акимова, но этот способ мне почему-то нравится. Хотя ванны, в которую я мог бы погрузиться в этот торжественный момент, у меня тоже нет. Не погружаться же в этот полупердяйчик, урезанную ванну, рожденную вместе с хрущобами. Так что, рассуждаю я, лучше всего вскрыть вены за письменным столом, за которым я провел большую часть жизни.