и Гольштейна были включены в состав самой Пруссии. Остальные государства Северной и Центральной Германии, в частности Саксония, Брауншвейг, Гамбург, Любек, Бремен и Мекленбург-Шверин, вошли в состав учрежденного 1 января 1867 года Северогерманского союза. Кроме того, на жителей Франкфурта, бывшего 51 год столицей стеснявшего Пруссию Германского союза, была наложена контрибуция в 25 миллионов гульденов85.
То, что не удалось сделать прусским политикам в 1849-м в Эрфурте, удалось почти что 20 лет спустя графу Бисмарку. Канцлер предоставил Пруссии всю исполнительную власть в союзе, а федеральная армия перешла под прусское командование. Бавария, Гессен-Дармштадт, Вюртемберг и Баден хоть и сохранили независимость, но заключили военные договоры с Северогерманским союзом и провели реформы своих армий в соответствии с прусским образцом. При создании единого парламента и законодательства союза Бисмарк руководствовался убеждением, что прусская конституция «в своем основном принципе разумна». По собственному признанию канцлера, он не считал абсолютизм подходящей для Германии формой правления и в целом приветствовал идею разделения законодательной власти между королем и парламентом. Основной закон Пруссии 1850 года и без того подчеркивал центральную роль короля в политической системе страны, так что декларируемое Бисмарком стремление к конституционализму открывало путь к примирению Вильгельма с, мягко говоря, сомневавшейся в нем либеральной оппозицией86.
После победы при Кенигграце прусские либералы пережили серьезный политический раскол. Одна их часть выразила готовность поддержать объединительную политику Бисмарка, другая же по-прежнему обращала внимание на авторитарный стиль правления «железного канцлера» и была серьезно обеспокоена его скептическим отношением к конституции. Разделение постигло и консерваторов, поскольку их легитимистское крыло посчитало аннексию Пруссией ряда княжеств и королевства Ганновер незаконным. В то же время национал-консерваторы, как и национал-либералы, поддержали объединительную политику Пруссии 87.
В связи со всем этим возникает еще один любопытный вопрос: почему же Пруссия, которая одержала достаточно убедительную победу над Австрией, не перешла сразу же за Майн и не захватила Баварию, Баден, Гессен-Дармштадт и Вюртемберг? Ведь Австро-Венгрия и Франция с 1868 года как раз стремились создать Южногерманский союз в роли альтернативы возглавляемого Пруссией Северогерманского союза, чем могли бы восстановить австро-прусский дуализм88.
Не стоит забывать, что как военная, так и политическая интеграция государств Южной Германии заняла бы много времени и отняла бы силы, которые Бисмарк рассчитывал сосредоточить на создании федеральной конституции и органов власти Северогерманского союза. Канцлер рассчитывал привлечь их на свою сторону именно политическим путем, то есть как заключением военных и экономических договоров, так и созданием образа внешнего врага. Однако Люксембургский кризис 1867 года, когда Наполеон, отчаявшись присоединить Бельгию, попытался приобрести соседний Люксембург у Нидерландов, вызвал широкий резонанс в Пруссии, но не произвел в государствах Южной Германии почти никакой реакции.
Более того, на тот момент в южногерманских государствах существовала радикальная антипрусская оппозиция. О. Клопп в своей статье «Кто истинный враг Германии» от 1868 года писал:
«И когда нас открыто спрашивают: чего вы желаете? – мы также открыто отвечаем: войны против государства Гогенцоллернов, войны против отвратительного принципа, который создал это государство и который продолжает оставаться его сущностью.
<…> Мы, немцы, не боимся объединить свои усилия с Францией против государства Гогенцоллернов, поскольку именно это государство разъединило и разрушило наше немецкое отечество, растоптало наше национальное чувство и нашу самобытность, чтобы взамен навязать нам свою униформу. Мы видим в династии Гогенцоллернов и в принципах, посредством которых она сколачивала свое государство, противоположность истинной немецкой сущности, противоположность мирному и свободному развитию, одним словом, династия Гогенцоллернов является единственным и настоящим врагом Германии.»
Правда в то же самое время автор отмечал, что:
«…мы <…> не [поддержим] войну, которая имеет целью территориальные приобретения в немецких землях в пользу Франции». 89
В сложившейся ситуации Бисмарк по его собственному признанию, внешне ведя переговоры с северогерманскими государствами, на деле выяснял позиции и настроения иностранных держав. Канцлер сознавал как неустойчивое внутреннее положение самой Пруссии, так и то, что в случае перехода прусской армии на южный берег Майна Франция не останется в стороне и обязательно постарается нанести упреждающий удар. Как писал сам Бисмарк:
«Я исходил из того, что единая Германия – лишь вопрос времени и что Северогерманский союз только первый этап на пути к его разрешению, но что вместе с тем не следует слишком рано пытаться вводить в надлежащие рамки враждебное отношение Франции и, быть может, России, стремление Австрии к реваншу за 1866 г. и прусско-династический партикуляризм короля.
Я не сомневался, что германо-французскую войну придется вести до того, как осуществится построение единой Германии. Отсрочить эту войну до того момента, когда наша армия окрепнет в результате распространения прусского военного законодательства не только на Ганновер, Гессен и Гольштейн, но и на южногерманские государства, как я тогда уже мог рассчитывать на основании связей с ними – эта мысль владела мною в то время. <…> Каждый год отсрочки войны увеличивал нашу армию более чем на 100 тысяч обученных солдат.» 90
Франко-прусская война
Подготовка германского общественного мнения к войне с Францией заняла почти 3 года. К тому времени она уже считалась лишь вопросом времени – Бисмарк стремился устранить последнее препятствие на пути к объединению Германии, в то время как Франция желала любой ценой его остановить и, в идеале, вернуть свои «естественные границы» по Рейну 1801 года.
Да, Наполеон только теперь начал понимать, что упустил усиление Пруссии. Мексиканская авантюра отняла у Франции много сил и ресурсов, да и сам режим Наполеона 3 постепенно терял свой авторитет среди французов. Имперское правительство продолжало проводить социальную политику и приняло новую, более либеральную конституцию. Однако стареющему Наполеону дипломатические интриги давались теперь все тяжелее.
Если Люксембургский кризис стал следствием недальновидности Наполеона, то кризис с испанским престолонаследием был спровоцирован исключительно самой Пруссией. Она воспользовалась страхом французов вновь оказаться зажатыми с двух сторон державами, управляемыми одной германской династией – в 16-17 веках таковой были Габсбурги – и выдвинула кандидатуру принца Леопольда Гогенцоллерна на испанский трон. Париж повелся на сию провокацию и потребовал от Пруссии не только прекратить поддержку притязаний Леопольда (которых у него самого, строго говоря, и не было), но и в целом «больше никогда не покушаться на достоинство Франции»91.
Сия формулировка была в высшей степени оскорбительной и в каком-то смысле напрашивалась на аналогии с Ольмюцским договором с Австрией, ставшим для Пруссии в свое время крайне унизительным. Вильгельм ответил Бенедетти, что не может принять этот, по сути, французский ультиматум. Когда посол 13 июля 1870 года
