Выйдя из заключения, Варан организовывает ряд легальных предприятий. В арендованном здании бывшего ПТУ подмосковной Балашихи он установил швейное оборудование и начал выпускать верхнюю одежду. Используя свои связи, он получил заказ на пошив школьной формы. Это производство имело огромный коммерческий успех и дало толчок к изменению его мировоззрения. Варан, научившись сам зарабатывать деньги, стал отходить от воровского аскетизма. Он понял, что власть, которую дают деньги, не многим отличается от власти, которую приносит авторитет законника. Однако деньги обеспечивают не в пример более приятную жизнь на свободе, чем та, которая ждет вора в законе за решеткой.
Дальше были деревообрабатывающие и мебельные фабрики, были закупки контрольных пакетов акций крупных промышленных предприятий. Не забывал Варан и рэкет. Под его началом было до ста «штыков», готовых выполнить любое его приказание. Очень скоро его «быки» перестали заниматься грабежами, аферами и разбоем. Варан направлял их присматривать за игорным делом, ресторанами и автомастерскими. Вскоре контрольный пакет акций многих этих предприятий перешел к нему. Последние годы Варан остепенился окончательно, помог некоторым своим старым друзьям стать депутатами Госдумы, что обеспечило его тылы, то есть обезопасило от внимания правоохранительных структур.
— Ну и дура же ты, мать! — не сдержавшись, в сердцах сказала Таня, когда я на следующий день рассказала ей обо всем, что со мной приключилось накануне. — Зачем тебе это надо? Ты же прямиком в мышеловку лезешь. Сыр, видите ли, учуяла.
Я была с ней согласна. Только я не рассказала ей, не захотела рассказать о выражении его глаз, с которым, защищая от Варана, на меня смотрел Граф, не захотела и не смогла рассказать о тепле его руки, которое еще хранила моя ладонь. А это было достаточно весомым для меня.
Впрочем не будь Графа, меня все равно бы тянуло в этот ночной мир. Мне хотелось узнать его еще лучше, и я верила, что сумею выйти победителем из нашей уже начавшейся схватки.
— Ты, мать, не понимаешь, что этот мир затягивает, — с жаром продолжала моя подруга. — Люди там не совсем такие, как я, ты, наше окружение. Они — представители дна, их мировоззрение — родоплеменное, поэтому все, кто не относятся к их миру, — просто не люди. Этих посторонних можно убить, изнасиловать, живьем закопать, сжечь. Для того чтобы выжить, все эти твои образцы выжгли в себе то, что вложила в человека мировая цивилизация: гуманизм и понимание того, что Бог живет в каждом человеке, что каждый человек — это ты сам, но в другом обличье. Я имею в виду твоего Варана и иже с ним.
— Если бы ты видела, — вдруг вырвалось у меня, — как Граф на меня смотрел!
Я спохватилась, увидев, как изменилось ее лицо.
— Я все понимаю, — поспешила заверить я, — понимаю и согласна с тобой на все сто. Но и ты пойми: когда я стану для них совсем своей, на меня их законы тоже будут распространяться. А значит, я буду для них уже человеком. Что и требовалось доказать.
Я засмеялась. А Танька покачала головой:
— Эх ты, дурочка! За все надо платить. Своей-то ты, может быть, для них и станешь. Может, они и будут видеть в тебе человека, но ты тоже одновременно будешь смотреть на мир и их глазами. Чуть-чуть, но все же. Когда-нибудь ты сможешь оправдать то, что раньше не могла, сделать то, о чем раньше не могла бы и подумать. Вот так твое окружение и меняет тебя. Бытие определяет сознание, а не наоборот, моя рискованная подруга.
— Вечно ты все усложняешь, — сказала я, вновь вспоминая Графа. — Все это философия, а мне надо жить.
Глава 13
ОСКОРБЛЕНИЕ
Прошло несколько дней, прежде чем я снова увидела Графа. Он встретил меня у входа, как и в прошлый раз. Я опаздывала. Сегодня я получила наконец свою машину из автосервиса, думала приехать раньше, но, как это обычно бывает, благие намерения только задержали. В мыле я влетела в двери клуба, и тут же была остановлена Графом.
Мы постояли несколько минут, посмеялись над моим приключением в прошлый раз. Я живо, в комических тонах изобразила свой тогдашний страх — боязнь оказаться настигнутой своим новым поклонником. Он тоже вспомнил, как назвал меня своей женщиной. Да, это было забавно. Вообще-то я чувствовала неловкость. Он, может быть, тоже, хотя и не показывал этого.
Я собралась уходить, когда он повторил свое приглашение: я могу в любое время заказывать себе все, что я захочу из напитков и еды. И вообще, пора мне еще лучше узнать коллектив, не надо сразу убегать после смены, можно когда-нибудь и отдохнуть в свое удовольствие.
Я не совсем поняла, что он так витиевато хотел сказать. Особенно в той части, где говорилось о коллективе. Но я поблагодарила, решив, что это такой с его стороны знак внимания. Я успела рассказать об этом Верочке, и она даже обиделась моим сомнениям. По ее мнению, обязательно надо было развеяться, раз начальство разрешает.
После смены, когда я уже закончила переодеваться, Верочка нашла меня. Девушки заканчивали выступать только после четырех, а сейчас у них как раз был перерыв.
— Ну как, останешься? — ласково щурясь, спросила она.
— Не знаю, еще не решила. А может, останусь, посмотрю.
— Вот и клево! — обрадовалась Верочка. — Хоть посмотришь, как мы потеем. А то мы тебя видим за стеклом, а ты нас ни разу. Давай, тем более ты у нас на особом счету у шефа.
Я в самом деле пошла в зал. Странно было видеть мой аквариум со стороны. В зале было накурено, гремела музыка и громко пел знакомый голос. Я несколько раз оглядывалась, недоумевая, кто это там поет на эстраде. Потом осенило: это был Сташевский. На танцевальном пятачке под эстрадой, где исполняли свои номера наши девочки, сейчас танцевали несколько пар. Девушки — то тут, то там — сидели за столиками, разговаривали с посетителями. Я увидела Верочку, которая улыбалась пожилому толстому мужчине. Наверное, почувствовав мой взгляд, она повернулась и, близоруко щурясь, посмотрела в мою сторону. Свет был достаточно ярок, но казался каким-то рассеянным, словно бы на столики и празднично одетых людей опустился золотистый туман — волшебный, преобразующий повседневность в вечный праздник, доступный только избранным. Скользнувший мимо официант по имени Митя подмигнул мне и на ходу сверху вниз разгладил свои длинные висячие усы.
— Садись где пожелаешь, я обслужу.
Однако мне не хотелось сидеть здесь одной, тем более что свободных столиков я что-то не заметила. Я уже начала жалеть, что осталась. Одинокой девушке в такого рода заведениях делать нечего. Я решила пойти в бар. Не признаваясь себе, я надеялась увидеть где-нибудь Графа.
И увидела. Но прежде случилось вот что.
