Ее бы одеть по-другому, сводить к стилисту, и тогда Дэлл, глядишь, запал бы…
Да уж… Дэлл в ближайшие лет десять вряд ли теперь на кого-нибудь западет, одернул себя Халк. Скорее, будет как одержимый, наслаждаться свободой, впитывать ее, как иссохшийся от засухи баобаб. Его можно понять…
В этот момент девчонка, судя по лицу, дочитала до пункта «В случае отказа вернуть указанный предмет в обозначенный срок, к клиенту могут быть применены меры физического воздействия, такие как: насилие, нанесение физического ущерба и обыск собственности. В случае утаивания сведений о местонахождении оного, клиент будет подвержен дополнительным мерам принудительного получения информации…»
Халк читал договор утром; Декарт составил его максимально точно и жестко. Возможно, слишком жестко. Такие формулировки могли бы отпугнуть даже мужика, а уж девчонку…
Дэлл тоже заметил, как изменилось лицо Меган, и напряженно застыл. Мак перенес вес с ноги на ногу и затих, пристально глядя на хозяйку квартиры.
Та, дочитав пункт до конца, подняла глаза и посмотрела, но не на них, а почему-то в окно. И улыбнулась.
У Халка от этой улыбки что-то перевернулось внутри.
Не должно быть такой улыбки у девчонки, нет. Может быть, у мужчины, привыкшему к унижению, к тяготам жизни, с горечью осознающего, что никто не поможет, но только не у девчонки. А когда Меган бросила почти веселый взгляд на Дэлла, будто говоря тому «конечно, кто бы думал, что будет иначе?…» у Халка в груди неприятно сдавило.
Ведь это они пришли к ней с просьбой, а не она к ним. Договор хоть и был важен Дэллу, как никакой другой, все же, откровенно угрожал зловещими пунктами. А она улыбалась, и, Халк видел, была готова нести последствия в случае нарушений одного из них.
Как будто привыкла. К плохому.
Легкий кивок — ей в руку легла протянутая ручка. Скрип наконечника о бумагу, и летящий, изящный в своей беззаботности, росчерк готов. Будто не несла в себе бумага страшных слов.
Халк медленно выдохнул воздух, наблюдая за тем, как Дэлл ставит свою подпись.
Что-то было странное в этой Меган… В ее веселых и одновременно грустных зеленых глазах. Таких наивных и таких по-взрослому усталых от жизни.
«Если он оставит ее, она простит. Она простит и его, и жизнь, и пощечины от судьбы, а когда будет умирать, стоя по колену в снегу, будет смотреть на свободно кружащих в небе птиц. И не обвинит ни одного из нас».
Халк уперся взглядом в пол. Ему вдруг стало тяжело смотреть ей в лицо.
* * *
Не отдашь сама — мы тебя изобьем, а нож заберем. Вот о чем в целых чертах гласил договор. Что ж, я подписала. А нож отдам. До избиения или пыток, поди, не дойдет.
Внутри появилось двойственное чувство: с одной стороны, я так рассчитывала на приятный вечер в компании, а теперь почему-то мечтала снова остаться одна. Погрустить, пережить очередную обиду, пересидеть грусть. Какая ирония.
Двое других уже покинули квартиру, остался только Дэлл. Хотелось послать к черту и его тоже. Всё? Все увидели, какая я убогая? Получили подпись? Проваливайте, не унижайте своим «спасибо», дайте зализать раненое эго в одиночестве, которое в избытке присутствовало в моем прошлом и, чувствуется, до краев наполнит будущее.
А тот, что с серыми глазами — проницательный у него был взгляд. Даже сочувствующий. А сочувствие бьет сильнее злого слова, так что, лучше бы не надо…
На какой-то момент я совсем забыла, что не одна в комнате — слишком сильно сокрушило меня произошедшее, я оказалась к нему не готова. А когда повернулась к гостю, то увидела, что тот молча смотрит на меня. Тоже с сожалением?
Я сжала кулаки.
Неужели, после этого в бар? Или пиццерию? Увольте. Смотреть, как он мучается, выжидая, пока эти две недели, наконец, пройдут, и он окажется полностью свободен на этот раз от меня? Глупой девчонки, имевшей несчастье что-то почувствовать, глядя на его красивое лицо? Я не первая и не последняя… Просто одна из множества дур, поверившая непонятно во что.
Между нами повисла давящая тишина. Неуютная и глухая.
— Куда бы ты хотела пойти сегодня?
Услышав вопрос, я почувствовала странную боль в груди.
Подписанная бумага испарилась. Вероятно, ее забрал с собой один из рослых друзей.
Красивые, все-таки, губы. А эти глаза — они затянут меня в иллюзорный рай, а затем безжалостно столкнут с облаков прямо на острые камни внизу. Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы предугадать дальнейшее развитие сюжета. Я наивна, но не глупа. Быть может, иногда, но уж точно не сегодня.
— Выбирай место, я отвезу…
Он говорил что-то еще, но я уже не слушала. Не обращая внимания на звучащие позади слова, подошла к стулу и открыла сумочку. Несколько секунд стояла, глядя на нож, чувствуя дрожь в руках, затем крепко зажала в ладони холодную рукоять и вернулась обратно.
Тот, увидев, что именно я держу в руках, замолчал. Как отрубило.
Несколько секунд мы смотрели друг другу в глаза без слов. Его рот приоткрылся, а в глазах застыла растерянность. Надо же… приятно. Значит, не разучилась я еще удивлять.
— Забирай, — тихо, но твердо сказала я.
Он стоял и смотрел на нож; опущенные руки подрагивали, будто Дэлл старался их удержать на месте.
— Не нужно этих двух недель. Обойдусь. Я передумала.
Лезвие подрагивало в моих дрожащих пальцах, отражая тусклый свет лампы.
Скорее бы уже… Как больно. Но потом будет гораздо больнее.
— Забирай!!! — это слово я выкрикнула зло, вложив в него всю боль, которую чувствовала.
Стоять перед ним с ножом было все равно, что дополнительно унижаться. Почему он не берет? Зачем я протягиваю этот нож, словно собственные ладони за милостыней?
В голубых глазах напротив бушевал ураган, но рука за ножом не протягивалась.
Черт бы его подрал!
И когда я уже была готова швырнуть злополучный предмет в стену — пусть сам за ним бежит, если захочет, — Дэлл медленно поднял руку и взял нож.
Мой мир треснул по шву. Все.
Сейчас захлопнется дверь, и настанет гробовая тишина. И наблюдая за тем, как маленькая Меган сидит без движения, уставившись сухими глазами в окно, я буду размазывать сопли на собственном лице, глядя на зареванное отражение в купленном сегодня зеркале.
Я на секунду прикрыла глаза, а когда открыла их, увидела, что Дэлл положил нож на край стола, затем вернулся и застыл напротив.
— Ты отдашь мне его ровно через две недели, — произнес он ровно. — Две недели. Как и договаривались.
— К черту две недели! Зачем тебе ждать? — взорвалась я. — Забирай его и проваливай, чтобы духу твоего здесь не было!
