и я почувствовала слабость в ногах.
Решив оставаться сильной, я встретила взгляд отца. — О чем ты говоришь? Я ничего не пытаюсь скрыть.
Позже я придумаю оправдание насчет своего телефона, скажу, что оставила на вечеринке, а Каспиан подобрал. В конце концов, приложение отслеживало мой телефон. Оно не отслеживало меня.
— Милая, — сказала мама, обнимая меня и зарываясь лицом в мои волосы. Ее голос был тихим, когда она произнесла следующие слова. — Лирик мертва.
ГЛАВА 8
Каспиан
Лишение девственности Татум, возможно, и не входило в план, но это не означало, что я не наслаждался каждой секундой. Я старался быть нежным и осторожным, как сделали бы большинство парней, но как только погрузился в нее, тонкая нить человечности оборвалась, и монстр вырвался на свободу. Нежность была не в моей природе. И не было с тех пор, как отец впервые поднял на меня руку.
Я дал Татум представление о себе, и она приняла меня с распростертыми объятиями. Она никогда не отталкивала меня, никогда не просила меня остановиться. Она открылась для меня и позволила вести ее своим путем. Ее лицо, когда она наконец привыкала ко мне и позволяла проникать глубоко внутрь... Боже, помоги мне, этому лицу позавидовала бы Афродита. А когда она плакала... Черт. Когда она заплакала, я чуть не потерял сознание. Потом я увидел свой член в крови — ее крови и понял, что чувствуют акулы, когда улавливают запах своей добычи. Инстинкт, животный и плотский, включился, и я должен был остановить себя от того, чтобы сделать с ней то, о чем потом пожалею. Мне было недостаточно лишить ее девственности, украсть все ее первые ощущения. Я хотел развратить ее, разрушить. Хотел сделать так, чтобы она никогда не жаждала нежного и сладкого, чтобы она хотела только того разврата, который я мог дать. Мне это было нужно, как умирающему нужен воздух.
Вот почему я тащил ее задницу в гостевую комнату, как только она засыпала. Это был единственный способ уберечь ее... от меня. Я уже достаточно навредил.
Следы были на моих простынях, на моем члене и размазаны между ее кремово-белыми бедрами — по крайней мере, пока я не вытер ее. Мне нравилось это дерьмо, но ей не нужно было просыпаться и видеть это.
Чендлер взорвал телефон, прежде чем я проснулся достаточно надолго, чтобы отлить этим утром. Он позвонил, чтобы сказать, что брат Татум едет ко мне домой.
И он был в ярости.
Да пошел он.
Я мог с ним справиться, но последнее, что мне было нужно, это чтобы Линкольн Хантингтон появился и обнаружил здесь свою сестру. Между нашими семьями и так было достаточно разногласий.
— Однажды я прикажу убить этого ублюдка. Просто подожди, — иногда говорил мой отец.
Самое безумное, что я ему верил. У отца не было ни пределов, ни границ. Он уже разобрался с двумя лоббистами Хантингтона, потому что они продвигали законопроекты, которые могли повлиять на наш бизнес. То, что у большинства людей отделяет правильное от неправильного в их мозгу? В нашем генофонде этого не было. Хантингтон был бы не первым политиком, который пошел бы на дно за то, что слишком далеко зашел с Донахью, и, вероятно, не последним. Он просто был слишком глуп, чтобы понять это. Или слишком высокомерен, чтобы заботиться об этом.
Итак, я надел серые джоггеры и розовую футболку, без трусов, потому что планировал заставить Линкольна отсосать у меня, если он затеет какое-нибудь дерьмо. Это была еще одна причина, по которой Татум пора было уходить. Ей не нужно было видеть, что я сделаю с ее братом, если он явится сюда с просьбой о драке.
После того, как я отправил Чендлеру ответное сообщение с просьбой выяснить, не подсыпал ли Кайл в напиток Татум, и послать его нахуй, если подсыпал, я занес ей поднос с завтраком — в комплекте с двумя таблетками Адвила на следующее утро и небольшим напоминанием о том, кому она принадлежит. Она стояла в ванной в одной лишь моей любимой футболке. Ее волосы были в беспорядке. Ее кожа все еще была покрасневшей, а на бедрах виднелись свежие фиолетовые отпечатки моих рук. Она не выглядела испуганной или сожалеющей, как я боялся, и выглядела удовлетворенной. Татум выглядела как женщина, впервые увидевшая себя. Она выглядела чертовски красивой.
Более слабый мужчина вошел бы в ванную и взял ее снова прямо там и тогда. Я почти сделал это. Но я должен был больше заботиться о том, чтобы защитить ее от того, что должно было произойти, чем об удовлетворении своих желаний, поэтому заставил себя выйти из комнаты, а затем послал дворецкого моего отца вывести ее отсюда.
И это было хорошо, потому что она не пробыла и десяти минут, как Линкольн ворвался в дом. Я ждал его у двери, когда он появился, что дало мне место в первом ряду на этом дерьмовом шоу. Он вылез из машины, за ним последовал один из его друзей, член клуба «Бобы и шары» (в английском сленге beans/balls оба слова обозначают мужские яйца).
Наша входная дверь была спрятана под крытым крыльцом с большими колоннами из белого камня. Я прислонился к высокой деревянной двери, засунув руки в карманы и скрестив ноги на лодыжках. Взгляд Линкольна встретился с моим, когда он крутил в руке бейсбольную биту, как дубинку. Именно тогда понял, что Татум очень похожа на своего старшего брата. Полагаю, я всегда это знал, просто до сих пор не обращал на это внимания. У них были одинаковые глаза и темные волосы.
Он перевернул биту, затем высоко поднял ее и обрушил на лобовое стекло моей машины. Один раз. Потом дважды. Звук разбивающегося стекла разорвал воздух. По закаленному стеклу расползлась тысяча крошечных прожилок, отчего мое лобовое стекло стало похоже на битый лед.
Виноват, я не должен был оставлять машину на подъездной дорожке, когда возвращалась домой вчера вечером.
Я стиснул челюсти и оттолкнулся от двери. Линкольн бросил биту на бетон, затем встал во весь рост и вытер тыльной стороной ладони лоб.
— Считай это своим предупреждением, Донахью. Держись, блядь, подальше от Лирик.
Лирика? Какого хрена? Я решил, что он здесь потому, что какой-то хрен с иголками сказал ему, что я вынес Татум из Палаты прошлой ночью.
Я спустился по ступенькам и пересек подъездную дорожку. — О чем ты, блядь, говоришь? Наркотики окончательно выбили
