ты его.
Татум раздвинула губы. Демоны внутри требовали освобождения, мой член был болезненно твердым, и контроль, которым я так искусно владел, начал ускользать из моей хватки. Мне пришлось напомнить себе, что это всего лишь демонстрация. Если бы все было по-настоящему, я бы обхватил ее горло одной рукой, а другую запустил ей в волосы.
— Ты откроешь этот милый маленький ротик и позволишь ему высосать душу прямо из твоего тела в свое, — сказал я ей в губы, затем поднял голову и отошел.
Татум крепче сжала мою рубашку и притянула обратно. Ее нежные руки обхватили мое лицо, и она посмотрела на меня этими чертовыми глазами. — Я хочу, чтобы это был ты. — Она приподнялась на цыпочки и приблизила свой рот к моему. — Хочу, чтобы ты был тем, кто заберет мою душу.
Я проиграл битву между членом и разумом. Каждая унция самоконтроля испарилась в воздухе. Она предлагала мне свою душу, и я хотел взять ее. Мне уже недостаточно было просто защищать ее. Я хотел обладать ею, владеть ею, присвоить себе каждую ее частичку изнутри.
— Я уничтожу тебя.
В ее глазах сверкнул вызов. — Предлагаю тебе попробовать.
Хороший человек не станет красть ее невинность.
Хороший человек не воспользовался бы преимуществом расточительной девушки.
Хороший мужчина отправил бы ее в постель, а потом подрочил бы в душе, вместо того чтобы поднимать ее и обвивать ее ноги вокруг своей талии.
Я опустил свой рот к ее рту и сделал то, о чем она просила. Я целовал ее, пока она не расслабилась, пока не прижалась ко своей сладкой киской и не застонала мне в рот, умоляя трахнуть. Я целовал ее, пока наши души не стали единым целым. Затем провел ее и повалил на кровать.
Татум стянула через голову рубашку, а я стянул трусики с ее бедер. Ее маленькая сладкая киска блестела для меня, пока я расстегивал брюки и освобождал свой член.
— Это то, что ты хотела? — Я наклонился и провел головкой по ее шву, потирая кончиком вверх и вниз. Боже, она была такой чертовски мокрой.
Она тяжело сглотнула и прикусила губу.
Я должен был сдержаться. Мне следовало вылезти у нее между ног и перевернуться, а не снимать штаны и ждать у ее входа.
Мой большой палец провел по ее щеке, заставив затаить дыхание. Этот невинный жест заставил мои яйца напрячься так сильно, что они болели. Она зажала нижнюю губу между зубами, и все, о чем я мог думать, это покрыть ее рот моей спермой, а потом смотреть, как она слизывает ее.
Я переместил руку к ее волосам, сжал их в кулак и заставил голову откинуться назад. — Это единственный раз, когда спрашиваю, поэтому я предлагаю тебе ответить мне. — Другую руку я протянул между нашими телами и смазал подушечку большого пальца своей спермой и ее соком. А затем я размазал ее по губам, которые она так любила жевать. — Это то, чего ты хотела? — Мои слова были точными, обдуманными и очень, очень четкими.
Она выдохнула, неровно и медленно.
А потом она облизала эту чертову губу и улыбнулась.
Трахни.
Меня.
Я уперся руками в кровать. — Время вышло, маленькая проказница. Теперь ты моя. — Она выглядела такой уязвимой, когда я толкнулся в нее, погружая свой член до самого основания.
Татум прижала руки к моим плечам, но не оттолкнула меня. — О, Боже.
Не совсем. Но она чувствовала себя как в раю.
Дал ей секунду на адаптацию, потому что я, может, и был мудаком, но не садистом. А потом дал ей то, в чем мы оба нуждались, то, что никто другой никогда не сможет дать ей снова. Я впился в нее, как животное, которым я был, как гребаный король джунглей. Ее идеальная круглая попка наверняка оставила отпечаток на моем матрасе. Мы легко вошли в ритм, словно ее тело было создано для траха, словно оно было создано для того, чтобы я ее трахал. Бедра приподнимались, подгоняя, ноги обвились вокруг моих, толкая меня сильнее, глубже. Бисер пота струйками стекал по моей спине, а удовольствие горело в венах. Ее киска сжалась вокруг меня, и она смотрела на меня со слезами, льющимися из глаз, когда последняя частичка невинности вырвался из ее милого маленького тела при звуке моего имени.
Оказалось, что я все-таки не был хорошим человеком.
ГЛАВА 7
Татум
Густая, непроглядная чернота. Мой разум представлял собой пустое полотно со случайными вкраплениями красочных воспоминаний. Мои веки были тяжелыми, и казалось, что я спала несколько дней. Я лежала в кровати, но не в своей собственной. Сквозь щели в занавесках пробивались крошечные нити солнечного света. Простыни были прохладными на моей коже, а голова опустилась на мягкую подушку. Я сжала плед в кулаке и прижала его ближе к телу, прижавшись к нему, как к одеялу безопасности и моргала, отгоняя тяжесть, пока все вокруг не начало мягко фокусироваться.
Белое.
Одеяло было белым.
Я могла бы поклясться, что прошлой ночью оно было голубым. А стены были другого цвета. Они были более темного оттенка серого, чем те, на которые я смотрела сейчас.
Все выглядело так по-другому. И ощущалось все по-другому.
Потому что так оно и было.
Это была не та комната, в которой уснула. По крайней мере, я это помнила.
В этой комнате все было белым и голубым. Мягкие коричневые шторы из плотного бархата не пропускали почти весь солнечный свет. В одном углу у кровати стояло огромное кресло и пуфик, а в другом высокий трехдверный шкаф, выкрашенный в цвет слоновой кости и отделанный золотом. Над кроватью висела массивная хрустальная люстра. Другая комната казалась темной и загадочной, по крайней мере, из того, что я помнила. Эта комната казалась элегантной и официальной, даже благородной, словно здесь должна спать принцесса, а не я. Я огляделась вокруг, затем направилась к двери, пытаясь вспомнить, как сюда попала. Ничего. Только пятна. У меня были все эти отдельные кусочки, но я не знала, как сложить головоломку.
Образы Каспиана промелькнули в голове в одном из самых ярких воспоминаний. Я вспомнила, как он взял меня, если это можно назвать взятием. Я предложила ему себя, я знала это. А он лишь принял. Эта часть вернулась ко мне ясно, как день.
Он не был нежным. Не было никаких ухаживаний, уговоров или вопросов,
