было совсем – как отличник, я получал повышенную стипендию; на питание хватало. Но это всё. А хотелось многого: и театра, и книжек, и одеться, и к морю съездить на каникулы. Да и тётушке, по-хорошему, надо было помочь хотя бы продуктами: от денег за проживание она категорически оказывалась. В общем, приходилось подрабатывать.
Перепробовав, без особого успеха, несколько профессий (грузчик, сторож, истопник), я наконец нашел нечто подходящее – чтобы не тратить слишком много времени, не слишком уставать и успеть выспаться перед занятиями. Помог парень из группы. Он отвёл меня в сторону после лекции и прямо спросил: «Нужна работа?» «Не всякая», – осторожно ответил я. «Как раз по тебе, гений! На семинарах ты здорово щелкаешь задачки – вот тебе еще одна, и деньги хорошие заплатят». Я потребовал объяснений. Оказывается, его дядька служит начальником охраны Донского кладбища, и с некоторых пор там началась жуткая текучка среди ночных дежурных. «Причем просто бегут, как крысы. Ничего не объясняют, некоторые даже деньги за отработанные дни не берут. А один, вроде, совсем рехнулся – пришлось в Кащенко везти, хорошо, что рядом». «Ну, спасибо, – говорю. – Без Кащенки пока обойдусь». «Да они мужики тупые, в нечистую силу верят! Пашка, ты разберись, что там происходит, а потом можешь год не подрабатывать: учись и развлекайся на здоровье!» А почему нет? – подумал я, и согласился.
Узнав, куда я устраиваюсь, тётушка всполошилась:
– Павлик, только не туда!
– Почему, тёть Вер?
– Нехорошее это место.
– Потому что кладбище?
– Нет, потому что Донское. Тебе что, отец совсем ничего не рассказывал?
– Про Донское – нет.
– Берёг, значит. Только ведь всё равно не убережёшь. Тебе тут жить, рано или поздно узнаешь. Лучше рано, пока мозги не задубели. Как считаешь?
– Тоже так считаю. Давай, рассказывай.
– Начать с того, что дед твой там лежит.
– Да ну?! Я не знал… А где могила? Ты скажи, я обязательно буду ходить.
– Некуда ходить, мальчик. Нет могилы. Он рассыпан. По дорожкам.
Потрясённый, я задохнулся, а когда смог выдохнуть, заорал:
– Так не шутят!
– А я и не шучу, Павлик. Если хочешь, расскажу всё, что знаю.
Я кивнул. И она рассказала.
– Мы ведь коренные москвичи, и твой отец, и я. Обычная московская семья: папа, мама, двое детей. Конец 30-х. Предчувствие большой войны, да, было; но нас, детей, это не особенно пугало: мы знали, что товарищ Сталин и Красная Армия нас защитят, что война будет короткой, в основном на территории врага, и закончится нашей блестящей победой! И вообще взрослые тревоги и перешептывания нас почти не касались: и в школе, и во дворе было так дружно и весело! А дома – ласковая, но строгая мама и всегда весёлый папа: мы так любили с ним играть и гулять! Только вот приходил он с работы поздно, и мы уже спали, зато все воскресенья и праздники были наши. Мне было десять, а брату – восемь, когда пришли за отцом.
Тут тётя Вера замолчала. Я тоже молчал; надеялся дождаться продолжения, и боялся этого. Мы молчали минуты две, не больше.
– Знаешь, не хочу об этом рассказывать. Как-нибудь потом. Сейчас только факты, ладно?
– Ладно, давай факты.
– За отцом пришли ночью. Разбудили и нас, детей – обыск. Мама неподвижно стояла у стенки и держала меня и Ваню за руки. Мы тоже молчали, не плакали. Наш весёлый папка помахал нам на прощанье: «Не трусьте, ребята! Живите дружно, пока меня нет». Да, мы жили дружно. А что оставалось: нас сослали на Север, мы были непрошенными чужаками, приходилось обороняться от этого холодного мира. Мама устроилась поварихой и уборщицей в школу, где мы учились, чтобы быть поближе: подкормить, защитить. Рядом с нашим посёлком был лагерь, и бывшие лагерники, перешедшие на поселение, быстро объяснили маме, что значит «10 лет без права переписки». Она нам ничего не сказала, зато постарались однокашники. Мы им не верили, ведь мама говорила, что отец обязательно вернётся, надо только потерпеть.
Потом началась война, нахлынула толпа эвакуированных – к ним относились ещё хуже, чем к нам: за три года мы стали почти «своими». В 1953 году, когда тиран умер, ко мне неожиданно посватался начальник лагеря. Ну, как «неожиданно». Мы встречались уже года два. Он был хороший человек, мой Серёжа. И не побоялся же взять в жёны «дочь врага народа»! Не верь, Павлик, когда говорят, что все надсмотрщики – сволочи и садисты. Многие, но не все. Были среди них и такие, что не по своей воле попали на эту службу, и не растеряли там человечности. Сергей, как мог, старался облегчить жизнь заключенных. Потом я читала, что и в немецких концлагерях бывали такие начальники – доходило до того, что бывшие заключенные не выдавали их своим освободителям, прятали от расправы.
Ну вот, лагерь весной 1953 года закрыли, и мы с Серёжей приехали в Москву, по его новому назначению. Работал он теперь в самой Лубянке, но рук, я уверена, не марал. Работал в архиве. По службе, естественно, не рос, зато через него я смогла узнать о судьбе отца. Донесли многодетные соседи: им нужна была наша жилплощадь. Папа был расстрелян 23 апреля 1938 в подвале Лубянки, сожжен в Донском крематории, похоронен там же, в «могиле для неопознанных прахов». Так было написано в секретной справке. Сергей дослужил до пенсии, ни на день позже не остался. Он умер 10 лет назад, а незадолго до смерти просил меня похоронить его на любом кладбище, только не на Донском. Не хотел быть ни с палачами, ни с их жертвами.
Постепенно, и от Сергея, но больше от других, я узнавала, что творилось на Донском. Начиная с 1929 года, когда из Германии был завезён этот образцово-показательный крематорий, в нём вначале с помпой сжигали добропорядочных советских граждан, а позже – трупы предварительно расстрелянных «врагов народа»: иногда до 20-30 человек в ночь. Особенно «урожайным» был 1937, но и потом «материала» хватало – вплоть до конца изверга. Всего больше пяти тысяч людей там сожгли, подумай только, Павлик! Просто не представляю, какой величины должна быть та яма, куда их прах ссыпали тёмными ночками… Потом знающие люди объяснили, что до ямы вёдра с пеплом часто и не доносили: все дорожки слева от крематория прахом засыпаны…
– Ну вот и всё, что я знаю. Теперь не пойдешь туда?
– Нет, тётя Вера, теперь пойду обязательно!
Тётушка только охнула, но в душе, кажется, была довольна.
На
