из таких редких людей был Голова-Тыква. По некоторым данным, которые проверить было невозможно – он был выходцем одной из знатных семей, проживавших в славном городе Нюрнберге с давних времён.
Он говорил мало: он – наблюдал. А когда ему хотелось что-то сказать – он всегда рассказывал. А рассказывать он умел только о любви, о ветрах или о болезнях. Всё потому, что он был очень интересным человеком. И очень больным – во всех отношениях. Имя, которым он называл себя – говорило о нём и в переносном, и буквальном смысле. Тыкву с головы он никогда не снимал.
Он достаёт бутылёк со спиртом и делает из неё добрый глоток. Я спрашиваю его:
– Зачем ты делаешь это сейчас?
А он отвечает:
– Потому что у меня болит горло.
Он прижимает руку к груди: там, где находится сердце.
– Оно болит у меня уже целый год – и не только горло, понимаешь – и ты знал об этом. Моя огненная вода помогает мне справиться с болью. Но она не поможет – от моей любви даже время не спасёт.
– Время сжигает всё лучше, чем огонь. Подожди ещё недолго – и это пройдёт.
– Лучше я буду пить. И от горла это тоже спасает.
Он продолжил:
– А ведь правда: горло болит куда сильнее, чем разбитое сердце.
– Почему ты не обратишься к врачу?
– А я обращался – как раз тогда, когда был достаточно пьян для этого, – кивает он и закрывает глаза, – они сказали мне, что моя болезнь – неизлечима; и что мне следует меньше пить. За это – я не могу их простить.
Он смеётся, слегка опустив свою тыкву вниз.
– Ну, конечно же, я их не слушаю.
На корабле дураков: всегда танцы и пляска. Когда мы причаливаем в каком-нибудь порту, мы всегда ищем, у кого бы выпросить монетку – это наша старая традиция. А так – золота у нас полно, хоть об этом и не скажешь по первому взгляду. Люди забыли о нас; мы стали никем. Так с какой стати мы должны относиться лучше к ним?! Каждый город получает тех сумасшедших, которых заслужил.
Мы стали париями этого мира; и каждый по своим причинам. Я – из-за того, что просто однажды проговорился на людях, что ни время, ни оружие мне ни по чём и что я бессмертен. Видишь, даже тех, кто говорит одну лишь правду, считают за дураков. Я сказал людям, что видел и Спартака, и его восстание; и первых цезарей, и их борьбу за власть. Да, всё это правда. Однажды ночью в грязном и зловонном Париже я проговорился. Тогда мне пришлось надолго покинуть этот город. Меня считали там за сумасшедшего. Оно и лучше; ведь что произошло бы, если люди и вправду поверили в то, что их главного врага и друга – смерть – можно преодолеть?! А ведь это не так. Она придёт за всеми – даже за мной. Это лишь вопрос времени – так ли он важен, когда конец один и тот же?!
Пройдёт ещё не одно столетие. Упадёт ещё не один Константинополь.
А я: всё так же буду оставаться жить и путешествовать по миру, в роли капитана корабля дураков.
– Что ты сделаешь в первую очередь, когда сможешь выбраться с этого корабля? – спросил меня один из сумасшедших.
Никто не может покинуть корабль по своему желанию. Сначала он должен найти того, кто примет дурака таким, каким он есть. Таков закон – нарушители страдают хуже, чем мученики ада и мечтают о смерти. Лучше оставаться на борту и ждать, пока найдётся тот, кому будет безразлично: дурак ты или обычный человек. Сколько лет я уже шатаюсь по этим водам и трясусь на корабле, но ни разу не видел такого чуда.
– Не знаю, – честно ответил я, – отправлюсь в Индию, если хватит сил. Я капитан – а значит, если я покину корабль, то и корабля самого не станет. А без него – Европа мне в одном месте сдалась. Я найду для себя новый мир.
– Думаешь, доживёшь?
– Я – бессмертен. Я и не до такого доживу.
Я бы мог рассказать ему многое. Но он не слушал, хоть и сам начал этот разговор. Голова-Тыква так устал от молчания, что готов был слушать, даже бессвязные звуки – лишь бы до него доносились человеческие голоса. А я – готов был говорить; но мало удовольствия от беседы с пустотой.
Вместо вопросов, которые рано или поздно задаёт себе каждый человек, я попробовал спросить у него:
– А как ты попал сюда? В смысле: всё дело только в тыкве?! Я много наблюдал за всеми членами своего экипажа; и ты мне кажешься самым нормальным человеком на их фоне.
Он не ответил, будто ничего и не слышал. Я повторил вопрос:
– Что ты делаешь среди безумцев?
– Видишь ли, – замялся он с ответом, – я прожил очень печальную жизнь. Я родился в одном городе во Фландрии – не вижу смысла называть его.
Он опустил взгляд себе под ноги.
– Я не хочу рассказывать тебе сейчас о своей жизни; она – совсем не интересна и не столь важна. Я просто скажу: единственным моим светом во тьме, единственным голосом, через который со мной говорил Господь – была моя сестра. Но она исчезла много лет назад. Я надеюсь встретить её, чтобы сделать то, чего не успел, пока мы были вместе.
– Вы были близки.
– Сильнее, чем это можно было представить. Даже, когда она теряла сознание, а я называл её последними словами – мы любили друг друга. Мы держали свои чувства в тайне – даже друг от друга. Мы делали всё, чтобы об этом не узнали другие. Я бил и издевался над ней. Но не всерьёз – никогда. Мы оба понимали: так нужно было. А потом, произошло то, что произошло. Она исчезла и я исчез. Возможно, мы и встретимся. Но Господь редко бывает щедрым на подобные чудеса.
Он вздохнул.
– Как я попал на корабль дураков? Как и все остальные. Я был не нужен никому в своём городе. Меня считали за урода. Я прятался от них. Они меня находили. Но просто отправить на тот свет – никто не решался. Мне повезло с кораблём. Я отдал ему все деньги и получил взамен второй шанс – далеко от толпы.
Действительно: странный и безумный век; как и люди в нём. Впрочем, как и все времена.
Но во всём, даже в этом, можно найти свою каплю
