профиля в Монреале, – после небольшой заминки отозвалась Рене, с трудом расшифровав аббревиатуру под эмблемой университета.
– Господи, а ведь ты действительно считаешь это «актом доброй воли», – зло хохотнул Роше.
– Люди проявили ко мне участие, почему я должна подозревать их в теориях всемирного заговора?
– Да потому что не представляешь, куда тебя ссылают! – попробовал опять закричать Роше, но вовремя остановился и продолжил уже намного спокойнее. – Общий профиль больницы – это горячая точка… передовая… эпицентр кризиса и напряжения. В таких местах врачи выгорают быстрее, чем успевают сказать «зашиваем».
– У меня нет других вариантов. Поэтому, пожалуйста, не надо никому звонить, ничего спрашивать, угрожать или, не дай бог, ставить условия. Об этом тут же узнают, а я не хочу сплетен. Мне это не нужно.
Последовала небольшая заминка, а потом в трубке прошелестел голос:
– Хорошо, ma petite cerise.
Рене вдруг подумала, что слишком слаба и малодушна. Кто-то другой на её месте наверняка бился бы до последнего, не побрезговал дёрнуть за все возможные ниточки, чтобы открыть дорогу к мечте. Но она не такая. С самого детства Рене убегала от скандалов и конфликтов, а ещё от тех людей и мест, что будили в ней недобрые и злые мысли. Каждая из них будто разрушала её изнутри, выкручивала руки и толкала под колени, вынуждая совершать ошибки, которым она не могла найти оправдания. Именно так случилось с Женевой, и так происходило прямо сейчас, когда всё вокруг напоминало о незнакомце на громком автомобиле. С каждым днём Рене всё отчётливее понимала, что готова возненавидеть его и тем самым провалиться в самоуничтожение. Наверное, именно это и стало причиной, почему она так легко смирилась с Монреалем. Ведь глупо обманываться, решение было принято ещё в жуткой комнате Филдса.
– Помни, ты всегда можешь вернуться домой, – проговорил дедушка, а потом со вздохом добавил: – Но ведь не станешь.
– Не стану, – с мягкой улыбкой ответила Рене. – Всё будет так, как есть. Я поеду в Монреаль, а там посмотрим.
***
Неделя прошла в лихорадочных сборах. Занеся после телефонного разговора подписанные документы, Рене получила в ответ холодную улыбку Филдса и срок в десять дней, чтобы закончить дела в текущей больнице. Слишком мало по меркам Энн, которая любезно помогла с упаковкой вещей, и слишком много для Рене, что рвалась прочь из ставшего враз тесным города. Она здесь задыхалась. Шагала по узким улочкам старой крепости и больше не смотрела на башенки «Шато-Фронтенак», проходила мимо больницы и стремилась как можно скорее оказаться внутри, чтобы в нервном ожидании отсчитывать часы до окончания смены.
Прощание с отделением тоже вышло каким-то скомканным и натянутым, словно Рене уже была не с ними, а на острове Монреаль. Ей пытались сочувствовать, кто-то громко жаловался на несправедливость системы, но она лишь улыбалась и пожимала плечами. Всё будет к лучшему.
– Герберу свою забери, – привычно проворчала Энн. Подруга стояла в раздевалке, прислонившись плечом к одному из шкафчиков, и с утрированным интересом наблюдала, как Рене запихивала в картонную коробку те самые тапочки с вишенками. – Это чудовище едва выживало, пока ты моталась по конференциям. А уж с твоим отъездом совсем подохнет. Жалко же.
– С ней просто надо разговаривать, – рассмеялась Рене. Вообще-то, она даже не думала забирать с собой старый цветок, что скривился от нелёгкой жизни среди вечно занятых врачей, но теперь засомневалась.
– Ещё песенки предложи спеть. – Медсестра закатила глаза, а потом фыркнула, заметив смущённый румянец Рене. – Господи, Роше. Ты точно диснеевская принцесса – сама доброта, кротость и зверюшки на заливистые триоли прибегают. Того и гляди, из-под хирургического костюма вылетит стая птичек. Я надеялась, что за четыре года успела вложить в тебя хоть пару граммов цинизма, но куда там!
– Читала одно исследование, в котором описывался положительный эффект… бесед, – буркнула Рене, а сама покраснела ещё сильнее.
– Где? В «Ведьмовском еженедельнике» или в «Актуальных проблемах современного принцессеведенья»? – Энн всплеснула руками. – Рене, это цветок. Просто дурацкий привередливый зелёный хмырь, который цветёт раз в десяток по особо значимым праздникам Британского Содружества. А значит, никогда!
– В прошлом месяце цвёл, – осторожно заметила Рене.
– Это всё твоя живая вода, или чем ты там его поливаешь.
– Так и быть, я оставлю тебе рецепт.
– Лучше уродца забери, – хмыкнула Энн. – Нет, я серьёзно. Погибнет же.
– Господи, да куда я его дену? – не выдержала Рене. Вынырнув из металлического шкафчика, она укоризненно посмотрела на подругу. – Моя новая квартира размером со спичечный коробок, если верить описанию и фотографиям. – Энн удивлённо подняла брови, и Рене со вздохом созналась: – На что хватило денег.
– Всё так плохо? – медсестра опустилась рядом на скамью.
– Ну… – Рене замялась. – Две тысячи красивых канадских долларов, чтобы сдать промежуточные тесты, столько же потратила на бесполезные заявки в системе, сам переезд…
– И оплата резидентуры, – тихо закончила Энн. – Дерьмово, Роше. Спросить о служебном жилье ты, конечно же, не подумала, а клянчить у своего великого и ужасного деда не хочешь. Даже не знаю, как ты там справишься без меня.
– Сначала поживу в той квартирке, а потом придумаю что-нибудь. Она не плохая, просто… – Рене споткнулась, подбирая слова, но Энн перебила.
– Просто отстойная.
Рене лишь вздохнула.
– Мне будет тебя не хватать, глупая ты добрячка, – сумбурно пробормотала подруга, а затем резко шагнула вперёд и до треска в рёбрах стиснула в объятиях.
Рене ничего не ответила, только шмыгнула носом и понадеялась, что это будут последние слёзы. Честное слово, всё не настолько уж плохо, чтобы лить их столь часто.
Ну а девятого дня, зажав в одной руке чемодан с самым необходимым, а другой подхватив горшок с ярко-жёлтой герберой, она сошла с поезда на Центральном вокзале. Толкучку, что царила в бесконечных подземных переходах огромного здания, куда один за другим прибывали составы, Рене преодолела почти без происшествий. Лишь пару раз заплутала в коридорах расположенного под землёй торгового центра, но кричащие крупным шрифтом указатели быстро вернули на правильный путь, который привёл на поверхность. Так что ровно в полдень она, вместе с деловито переговаривавшейся толпой, вывалилась под серое монреальское небо и упёрлась взглядом в такие же серые камни высоток.
Стеклянные и не очень, большие и пониже, стройные свечки и многоярусные монстры, чьи верхушки терялись в быстро пролетавших облаках, казалось, были повсюду. Неподалёку притиснулся какой-то собор с позеленевшей от времени крышей, впереди усердно сигналили скучавшие в пробке машины, а позади гудел старый порт Монреаля. И Рене, что стояла посреди этого великолепия цивилизации, отчаянно улыбалась. Она восхищённо вертела головой, вдыхала аромат кофе
