очередь обыденных, простых вещей. Радости от мелочей, таких как улыбка любимого, ворчание дочери, запах земли после дождя. Даже если мне будет больно, тяжело… Что эти три, пять, да даже двадцать лет против бесконечности? А помнить об этом я буду всегда! — и трясла своими огненными волосами.
Дверь в спальню осталась приоткрытой, поэтому я медленно зашёл, остановившись на пороге. Малышка сонно моргала, но с удовольствием ела маму. Жена же кривилась: ей процесс действительно давался с болью и ничего с этим поделать было нельзя.
Но как бы ей ни было больно, она и спустя месяцы продолжала кормить дочь, разрабатывая себе грудь, сдерживая данное себе и небесам слово: проживать эти краткие мгновения, чтобы затем помнить о них всегда, бесконечно.
Моё сердце наполнила нежность, и я подошёл к своим девочкам, обнял их. Затем, когда дочь поела и начала снова закрывать глазки, укутал её в шарфик, словно обвязав бантиком.
— Птичка ты наша, — произнёс я, поглаживая её по волосикам.
— Наша, — эхом ответила жена, покачивая комочек на руках.
Так мы и сидели весь вечер, наблюдая за дочкой и любуюсь друг другом.
Это мягкое, нежное и чуть болезненное время пролетело незаметно: вжух, и вот уже дочь уверенно ходит, играет в игрушки и издевается — пока по-доброму — над людьми.
За последний год я сильно углубился в работу над очередным мощным артефактом, продолжая пытаться решить одну задачу: как объединить столь разные энергии, чтобы затем направить их в своё тело и душу, и усилить свою сущность.
За прошедшие десять лет несколько раз на наш дом нападали другие боги, и отбиваться приходилось в основном жене, как огненной одарённой. В последний раз её даже сильно ранили, а Богиня жизни, увидев её на своём пороге, со смехом отказала в помощи.
С того дня жена стала злиться, что разжигало её пламя, но делало более нестабильным. Но она уверяла, что справится, что всё под контролем. Пока на одиннадцатилетние дочери не случилось это.
— С праздником! — кричали дети, запуская в небо конфетти и бумажные самолётики.
На праздник собрались сверстники со всех окрестных деревень и городков, которые жили под нашей опекой. Мы с самого начала решили, что дочь должна знать людей, жить с ними и понимать их, несмотря на то, что она их точно переживёт — её цикл перерождения был силён с самого момента рождения.
А урок потери близких — важная часть пути становления богом. Мы с женой это прекрасно знали.
Также на праздник пришли старосты и мэры. Они смотрели друг на друга с подозрением, но под оком двух богов спорить не решались. А мы лишь улыбались, наблюдая за тем, как дочь играет с другими детьми.
— Госпожа, вы как всегда великолепны, — поклонился один из мэров, представитель крупного города. — Мы бы хотели преподнести вам особый дар.
Жена ехидно посмотрела на меня, намекая, мол, смотри, меня восхваляют, а не тебя. Я лишь пожал плечами и сделал глоток сока: в последнее время я почти перестал пить алкоголь, чтобы не терять концентрацию. Да и из своей мастерской я вылез только ради дочки.
Мэр сделал знак рукой, и нам поднесли большой армейский бронированный ящик. Его ещё не открыли, а я подался вперёд. Жена это заметила и нахмурилась.
Когда крышку откинули, во все стороны брызнули блики. Не потому, что предмет внутри светился, а потому что своими гранями отражал падающий свет.
— Это уникальный горный кристалл, огромный кусок, самый большой из найденных за последние сто лет, — сказал мэр. — Наш мастер обработал его, сделав его похожим на вас, Госпожа. Это наш подарок в знак уважения и благодарность за помощь.
Он вежливо поклонился, не забывая наблюдать за реакцией моей жены. Та замерла, разглядывая подарок. Он действительно был красив, но самое важное люди явно не видели — куда им без Дара.
Однако она заметила, а затем посмотрела на меня. Я кивнул — тоже заметил.
Она встала, подошла к ящику и взяла предмет — статую сантиметров пятидесяти в высоту, — в руки. Яркие блики заплясали по поляне, на которой мы праздновали, ослепляя окружающих.
В этот момент к нам подбежала дочь с криком:
— Какая красота, мама! — И на ходу подпрыгнула, чтобы обняться.
Жена не успела среагировать, и дочь врезалась в неё со всего маху. Заодно ударив и в статую.
Раздался треск и голова статуя упала на траву. На поляне повисла тишина, даже ветер застыл, почувствовав беду.
Дочь широко открытыми глазами посмотрела на мать, понимая, что натворила. Медленно попробовала отойти, но жена держала её крепко, пусть и смотрела куда-то в сторону.
Я приподнялся со стула, медленно опуская стакан.
— Дорогая, — начал я, стараясь, чтобы мой голос звучал спокойно и уверенно.
Но этого было недостаточно. Через мгновение жена вспыхнула яростью, а горячее пламя вытолкнуло дочь и всех окружающих в стороны. Раздались крики боли, я увидел ожог на плече дочери, как тлеет её платье, и бросился к ней, прикрывая собой.
В тот раз пожар потух быстро, и жена, кратко извинившись, ушла, оставив меня разбираться с последствиями. Но когда мы вернулись домой, она сидела за столом, закрывая лицо руками. Дочь пряталась за моей спиной, опасаясь, что мать снова набросится на неё, ударит своим страшным Даром.
Но вместо этого она протянула руку к ней, улыбнулась и сказала:
— Птичка, прости меня. Иди ко мне. Пожалуйста.
Время застыло. Замёрзло. Причём я понял, что в реальности так не было. Это сейчас я нахожусь в очень длинной, затянувшейся иллюзии. И настал важный момент. Момент выбора.
Дочь за моей спиной дёрнулась, вжалась мне в ноги, замотала головой. И жена, вместо того, чтобы принять выбор, понять страх дочери, сорвалась.
Она вскочила, закричала, на её руках заплясали шары пламени.
— Это ты её настроил против меня! Это ты во всё виноват! Это из-за твоей слабости мне вечно нужно быть настороже, быть воином, а не матерью! Твоя слабость — твой позор и грех! Отдай мне дочь!
Она бросилась к нам, ожидая, что я отойду в страхе. Но за моей спиной стояла она — наша птичка. Моя птичка.
И я впервые сделал это: активировал защитный и боевой артефакт против своей же жены, да сотрёт время её имя.
Забавно. А ведь действительно, я не помню её имя. Больше не помню. Время стёрло его, как я и хотел. И от этого
