уже привели в порядок.
«Вы привели, — подумал я. — А кто-то постарался нарушить ваш порядок так, чтобы это не бросалось в глаза».
Громко я сказал другое:
— Здесь есть камеры?
— В кладовой? — переспросил Элисио. — Да. Одна смотрит от двери внутрь, другая — вдоль стеллажей. Князь любит знать, что происходит со всем, за что он платит.
— Прекрасно, — кивнул я. — Тогда мне нужно попасть в комнату охраны. И заодно — поговорить с нянечкой.
Он чуть заметно поморщился.
— Это может потребовать времени, — предупредил он. — Охрана сейчас просматривает все записи, даже не связанные с Феликсом. Князь распорядился.
— Тем более, — спокойно ответил я. — Лучше я подожду там, чем буду ходить по кругу здесь.
Я ещё раз взглянул на банку. Внутренний голос тихо отметил: страх, паника, вина — три эмоции одновременно. Для рутинной раскладки корма это слишком много. Для человека, который совершает что-то рискованное и боится быть пойманным, — в самый раз.
Я не собирался делиться этим с Элисио. Вслух я добавил:
— Возьмём её с собой. Пусть охрана понимает, о чём именно речь.
* * *
Комната охраны находилась в другом крыле. По пути мы снова прошли через галерею портретов. Лица предков Карловых смотрели сверху вниз так, словно и сами готовы были устроить допрос каждому, кто пересекал их взгляд. Элисио на этот раз молчал. Я тоже. У каждого были свои мысли.
Воздух в коридорах оставался тем же — чистым, ровным, с лёгким привкусом дорогого безликого освежителя. Ни одного запаха кухни, ни намёка на бытовую жизнь. Дом жил, но старался делать вид, что живёт только парадной стороной.
У двери в комнату охраны нас встретил высокий мужчина в форме — тот же типаж, что и у входа в дом, только взгляд жёстче. На груди — эмблема рода, на плечах — знаки отличия, которые я уже научился считывать интуитивно: не просто охранник, а кто-то вроде старшего смены.
— Господин Крайонов? — уточнил он.
— Да, — кивнул я. — Мне нужно посмотреть записи с камер кладовой с кормами. И желательно за последние несколько дней.
— Это возможно, — коротко ответил он. — Но сначала нам придётся оформить бумаги. Князь не любит, когда кто-то смотрит его внутренние системы наблюдения без следа.
«Конечно, — подумал я. — У кого-то камеры для безопасности, у кого-то — для контроля. Здесь — второе».
Нас провели в небольшой кабинет рядом. Стол, два стула, шкаф с папками. Старший охранник достал заранее подготовленные бланки.
— Подпись о неразглашении, — пояснил он. — И подтверждение, что вы берёте на себя ответственность за любую информацию, которую увидите на записях. Это стандартная процедура.
Я пробежался глазами по тексту. Стандартный имперский юридический язык: много слов, смысл которых сводился к одному — «если что-то где-то всплывёт, виноватым будете вы». Меня такие бумажки не пугали.
В моей прошлой жизни это было в порядке вещей. В работе всё держалось не на честном слове, а на договорах, подписанных тройным слоем бюрократии. После нескольких сотен подписанных мной папок с грифом «Секретно», бумага о неразглашении при просмотре камер меня уже не пугала. Да и трепаться мне особо не с кем было — из друзей у меня был только Серёга.
— Есть ручка? — спросил я.
— Конечно.
Я подписал, поставил дату, получил на руки копию. Банка всё это время стояла на столе, как немой свидетель. Старший охранник пару раз бросил на неё взгляд, но вопросов не задавал — видно было, что ему уже объяснили по внутренней связи, о чём речь.
— Нянечка где? — уточнил я.
— В соседней комнате, — ответил он. — Ей сейчас задают вопросы наш специалист и представитель князя. Если вы хотите говорить с ней, это будет чуть позже. Сначала записи, потом — согласование.
— Меня устроит такой порядок, — сказал я. — Записи важнее.
Он кивнул и показал на дверь:
— Тогда пройдёмте в операторскую.
Комната была набита техникой. Несколько мониторов в ряд, под каждым — пульт, клавиатуры, переключатели. На экранах мелькали разные места поместья: ворота, часть парка, какой-то коридор, небольшой зал, кусок кухни. У одной из панелей сидел парень лет двадцати пяти, с лёгкими кругами под глазами и той особой позой, в которой люди проводят слишком много времени на стуле.
— Вот, — сказал старший охранник, подводя нас. — Кладовая с кормами. Камера первая, камера вторая.
На одном экране показали вид от двери: стеллажи уходили вдаль, узкий проход, знакомая планировка. На другом — более близкий угол, захватывающий середину стеллажей.
— Мне нужно увидеть, как эта банка, — я показал на стоящую у меня в руках, — оказалась не на своём месте. Для начала — текущие сутки.
Оператор быстро ввёл команды и отмотал запись назад. Картинка побежала в обратную сторону, превращая движение людей в странный танец. Несколько раз в кадре появлялись детективы, которые успели приехать до меня. Стиль одежды у них был свободный — точно не работники поместья. Но ни один из них не подошёл к тому месту, где я нашёл улику.
Вероятнее всего, я поступил бы так же, не будь у меня дара. Уж точно — всё стоит на своих местах.
Файл видео записи уже подходил к концу. Я собирался попросить перейти к следующему файлу, когда на экране появилась она.
Девушка.
Глава 7
На экране появилась девушка.
Я сразу понял, почему оператор напрягся ещё до её появления. Он был молодым, двадцать пять лет максимум. Покрасневшие глаза, быстрые, чуть дёрганые движения. И это не напряжение профессионала — это эмоциональный фон. Личное. То, что выливается в микродрожь пальцев, в едва заметное движение плеч, в задержку дыхания.
Именно эти реакции и выдали момент.
Он, ещё до появления девушки, чуть подался вперёд, будто заранее знал, что сейчас на экране возникнет что-то важное. Его левая рука зависла над клавишей перемотки — жест человека, который готов нажать в нужную долю секунды, но пока ждёт точку. Так нервничают только тогда, когда на экране появляется тот, кто тебе не безразличен.
Значит, либо отношения, либо он очень бы этого хотел. А значит — она здесь бывает. А значит — знает расположение камер. И значит — именно поэтому она смогла зайти в кладовую так, чтобы её не поймала ни одна из
