знаю. Все убеждены, что я еще недостаточно окреп… а я прячусь за это общее убеждение. Я… мне следовало бы быть девочкой! — заключил Уолтер в порыве горького отчаяния.
— Даже если бы здоровье позволяло, тебе не следовало бы идти в армию, — всхлипнула Рилла. — Что стало бы с мамой? Она и так убивается из-за Джема. Если вы оба пойдете на фронт, это убьет ее.
— О, я не иду… не беспокойся. Говорю тебе, я боюсь идти… боюсь. Сам с собой я говорю без обиняков. Признаться даже тебе, Рилла, — большое облегчение для меня. Я не признался бы в своей слабости никому другому… Нэн и Ди стали бы презирать меня. Но я ненавижу все это — ужас, боль, уродство. Война это не щеголеватая военная форма, не строевой шаг на параде… все, что я читал в старых книгах о войне, не дает мне покоя. Я лежу по ночам без сна и вижу то, что происходит… вижу кровь, грязь и страдания. И штыковую атаку! Если бы я даже сумел вынести остальное, такого мне никогда не вынести. Меня тошнит, как подумаю об этом… больше тошнит при мысли о том, что придется нанести удар, чем о том, что его нанесут тебе… при мысли о том, что надо будет воткнуть штык в другого человека. — Лицо Уолтера исказилось, он содрогнулся. — Мне в голову все время приходят такие мысли… а Джем и Джерри, как мне кажется, никогда ни о чем таком не думают. Они смеются и говорят о том, как «перестреляют гуннов»[22]! Но я с ума схожу, когда вижу их в военной форме. А они думают, что я раздражителен из-за того, что здоровье не позволяет мне пойти на войну вместе с ними. — Уолтер с горечью рассмеялся. — Не очень-то приятно чувствовать себя трусом.
Рилла обняла его и прижалась головой к его плечу. Она была так рада, что он не хочет идти на войну… так как на одну минуту ей показалось, что он пойдет, и она ужасно испугалась. И было так приятно, что Уолтер поверяет свои огорчения ей — ей, а не Ди. Она больше не чувствовала себя одинокой и лишней.
— Разве ты не презираешь меня, Рилла-моя-Рилла? — спросил Уолтер печально.
Почему-то ему было больно при мысли о том, что Рилла, возможно, презирает его… так же больно, как если бы на ее месте была Ди. Он вдруг осознал, как глубоко любит эту обожающую его маленькую сестру, с ее умоляющими глазами и нежным, озабоченным девичьим лицом.
— Нет, я не презираю. Что ты, Уолтер! Сотни людей испытывают те же чувства, что и ты! Ты же помнишь то стихотворение Шекспира из хрестоматии для пятого класса… «Не тот храбрец, кому неведом страх»…
— Помню… но там дальше сказано: «Но тот, чья благородная душа свой страх и трепет подавляет»[23]. Я не подавляю… Мы не можем приукрасить истину, Рилла. Я трус.
— Нет, ты не трус! Вспомни, как ты однажды подрался с Дэном Ризом.
— Один прилив храбрости за всю жизнь — этого недостаточно.
— Уолтер, я однажды слышала, как папа сказал, что источники твоих проблем — чувствительная натура и живое воображение. Ты заранее переживаешь то, что еще не произошло в действительности… переживаешь, когда ты совсем один, когда нет ничего, что помогло бы тебе вынести страдание… или уменьшить его остроту. Тут нечего стыдиться. Когда вы с Джемом два года назад жгли траву на песчаных дюнах и оба обожгли руки, Джем гораздо больше ныл из-за боли, чем ты. А что касается этой отвратительной войны, так и без тебя найдется полно желающих принять в ней участие. Она не затянется надолго.
— Хотел бы в это верить. Ну, скоро ужин, Рилла. Беги домой. Я не хочу ужинать.
— Я тоже. Мне кусок в горло не пойдет. Позволь мне остаться здесь с тобой, Уолтер. Это такое утешение — поговорить с кем-нибудь. Все остальные думают, что я еще слишком мала, чтобы что-то понимать.
И они сидели вдвоем в так хорошо знакомой долине, пока свет первой вечерней звезды не пробился сквозь бледно-серое, полупрозрачное облако над кленовой рощей и душистая, росистая темнота не заполнила их маленькую лесистую лощинку. Это был один из вечеров, воспоминание о котором Рилле предстояло хранить, как сокровище, всю жизнь… вечер, когда Уолтер впервые заговорил с ней так, словно видел в ней женщину, а не ребенка. Они утешали и поддерживали друг друга. Уолтер чувствовал — по меньшей мере в этот час, — что бояться ужасов войны не столь уж позорно, а Рилла была рада, что именно ей рассказал он о своей внутренней борьбе… и что она может посочувствовать ему и ободрить его. Кто-то все же нуждался в ней.
Когда они вернулись в Инглсайд, на крыльце сидели гости — Джон Мередит и Норман Дуглас, каждый со своей женой. Присутствовала и кузина София; она сидела в сторонке рядом с Сюзан. Миссис Блайт, Нэн и Ди не было дома, но доктор Блайт вышел к гостям, так же как и Доктор Джекилл, который уселся на верхней ступеньке во всем великолепии своего золотистого одеяния. И все они, разумеется, говорили о войне — кроме Доктора Джекилла, который помалкивал и имел такой презрительный вид, какой может иметь только кот. Если два человека встречались случайно в те дни, они говорили только о войне; а старый Сэнди, по прозвищу Горец, из Харбор-Хед говорил о ней и тогда, когда оставался один, и осыпал германского кайзера проклятиями, которые можно было слышать, еще только приближаясь к его ферме. Уолтер незаметно ушел, не желая видеть никого и не желая, чтобы видели его, но Рилла села на нижней ступеньке, возле которой была такой росистой и пряной садовая мята. Вечер был очень тихим; Глен лежал в тусклом золоте угасающего заката. Она чувствовала себя счастливее, чем на протяжении всей этой ужасной минувшей недели. Ее больше не преследовал страх, что Уолтер пойдет на войну.
— Я сам бы пошел добровольцем, будь я годков этак на двадцать моложе, — кричал Норман Дуглас. — Уж я показал бы этому кайзеру! Неужто я когда-то говорил, что ада не существует? Да наверняка существует!.. Десятки адов… сотни адов… где непременно окажется кайзер со всем своим выводком.
— Я отлично знала, что скоро начнется война, — с торжеством заявила его супруга. — Я видела, что она приближается. Я заранее могла бы сказать всем этим глупым англичанам, что ждет их впереди. Я еще несколько лет назад говорила вам, Джон
