меня с ног.
Она такая хрупкая в моих руках, даже когда пытается вырваться. Закрыв глаза, я пытаюсь усилием воли удержать кровь, прилившую к моему члену, но он неизбежно твердеет под ее задницей, и она вскрикивает, почувствовав его. Ее запах наполняется предвкушением, с которым она его ждет.
Нет. Я не буду ее трахать. Собрав остатки самообладания, я сжимаю челюсти и закусываю нижнюю губу. Может, если я просто не буду вязать ее, все будет нормально?
Блядь.
Я так ее ненавижу, так почему мне так сильно хочется вонзиться в нее? Я хочу заставить ее кричать от боли, но мне запрещено причинять ей вред. Трахать ее — не причинение вреда, но это бы утолило растущее во мне темное желание. Король Ахилл убьет меня, если узнает, что ее драгоценные маленькие коленки покрылись синяками от того, что я повязал ее до церемонии.
Пока я пытаюсь решить связанный с ней моральный конфликт, она начинает вращать бедрами по моему паху. Вздох срывается с моих губ, горло пересыхает. Весь мой контроль уходит на второй план.
Она всхлипывает от боли и кладет руку на живот.
Серьезно? Умоляю, не говорите мне, что у нее начинается эструс. Мои щеки вспыхивают, на руках проступают вены.
Я усмиряю свои животные инстинкты и погружаю клыки в ее шею. Либо я буду питаться и верну ее тело в норму своим ядом, либо все закончится тем, что я буду трахать ее здесь долбаные часы напролет.
Она кричит, когда я пью ее золотистую кровь. На вкус она как самое сладкое яблоко. Полное соков и жизни. Как может кто-то настолько подлый, как она, быть таким божественным на вкус?
Я стону в ее горло и перехватываю ее руками. Теперь она ослабела и запах сходит на нет. Алира облегченно выдыхает. Должно быть, она считает меня совершенно омерзительным. Хотел бы я, чтобы внешне она была такой же мерзкой, как внутри. То, как моя ярость и жажда мести затихли, как только она сняла шлем, невыносимо меня раздражает.
Я не могу презирать ее меньше только потому, что она — самое завораживающее из всех существ, что я видел, но изгиб ее пухлых губ заставляет передумать. Горе в ее глазах похоже на фиалки, утопленные в слезах. Я бесконечно ее жажду.
Ее кровь стекает с моих губ и капает ей на грудь. Я отпускаю ее горло и провожу языком по нежной коже. Она втягивает воздух и выдыхает лишь тогда, когда мой язык отрывается от ее груди.
Блядь.
Я хочу укусить ее грудь и пощекотать языком сосок, заставить ее беспомощно извиваться в моих руках. Мне нравится, что передо мной она такая слабая. От этого мое желание наполнить ее своим семенем становится невыносимым. Я хочу заставить ее страдать, но почему тогда я также хочу, чтобы она увидела, какой я? Я хочу, чтобы ей было уютно в моих объятиях и вместе с тем — увидеть слезы в ее усталых глазах.
Я заставлю ее пережить ту же боль, что и я, не важно, как сильно я ее жажду. Я поклялся в этом.
Плутон всемогущий, дай мне сил наказать ее, хоть ее красота меня и околдовала.
ГЛАВА 7
АЛИРА
Калел вытирает губы и отпускает меня. Теперь мое тело точно согрелось. Я пытаюсь игнорировать то, что только что пылала и терлась бедрами о его член, как какой-то влюбленный суккуб.
Я лишь благодарю богов за то, что он не обратил на это никакого внимания. Я забываю об этом, когда касаюсь горла и морщусь от вспыхнувшей от прикосновения легкой боли. Должно быть, останется синяк.
От этого движения Калел хмурит брови.
— Тебе известно, что ты заставляешь меня быть ужасно жестоким мужчиной?
— Жестоким демоном? И разве ты не такой? Ты столько раз говорил о том, какая я ужасная, но как насчет тебя? На твоих руках в двадцать раз больше крови, чем на моих, — бормочу я. Хотя он и не поймет моего укора.
Я жду, что он разозлится от моих слов, но он лишь молчит, глядя в огонь.
Я своими глазами видела, как он сражается. Как он убивает. Так почему печаль в его взгляде откликается во мне такой болью? Может, это от того что вместе мы несем на себе вес многих душ. Никто не проживает войну, не потеряв себя.
Калел долго молчит, прежде чем медленно прошептать:
— Хотел бы я думать, что я — кто-то больший, чем просто воин, — его голос мягок и спокоен. Прядь темных волос падает на его лоб, пока он долго искоса рассматривает меня. — А ты — просто рыцарь? С сотнями жизней, оборвавшихся на острие твоего меча?
Из-за временной петли, в которой я застряла, прошло довольно много времени с тех пор, как я была на землях демонов, и все же его слова задевают то место в моем сердце, которое, как я думала, давно отмерло.
— Да. Это все, что я знаю в жизни, — я говорю ему то, что он на мой взгляд хочет услышать.
Покачав головой, он встает и медленно обходит меня со спины. Мой позвоночник напрягается, когда его бедра обхватывают меня с обеих сторон. Его губы касаются моего плеча, и от этого в груди что-то обрывается. Хотя бы от огня идет тепло. Я стараюсь сконцентрироваться на пламени. Они прогоняют пробирающий до костей мороз от еще одного поцелуя, теперь в шею.
Я готовлюсь к тому, что его клыки вновь вопьются в мою шею, но этого не происходит. Вместо этого я с удивлением чувствую вес его подбородка у себя на плече.
— Согреваешься? — спрашивает он. Грань жестокости, всегда присутствующая в его голосе, смягчается.
— Да.
Он остается позади, обнимая меня и положив подбородок на мое плечо. Я не утруждаюсь сказать, что от его тела не идет тепла. Думаю, он сам об этом знает.
Демоны не чувствуют сильнейших холодов этого мира и никогда не смогут согреть других. Когда я думаю об этом слишком долго, это кажется почти печальным. Даже среди своих он другой. Обычно это становится причиной одинокого существования. Я могу понять, каково это — никогда полностью не принадлежать чему-то.
— Что будет, когда мы доберемся до Девицита? — спрашиваю я едва слышным шепотом.
Он поворачивает голову так, что теперь касается моего плеча щекой. Я чувствую его взгляд.
— Когда мы спокойно доберемся, будет оформлено мирное соглашение, потом закончится война. И все. Ты будешь жить
