было самодовольным.
‒ Признай это, девочка. Это чудесный тост.
Я вытерла рот, когда засмеялась.
‒ Я действительно чувствую себя лучше, так что да, я признаю это.
‒ Думаешь, ты готова к экскурсии по замку?
Слова «замок» было достаточно, чтобы прогнать остатки моей тошноты. «Я знаю, как ты без ума от замков», ‒ сказал Джош. «Езжай, остановись в одном из них и наслаждайся».
Он мог бы сразу же отвалить, но его совет в этом отношении был основательным. Я сидела в настоящем замке в Шотландском Высокогорье, и чистокровный горец предлагал выступить в качестве моего гида. Вероятно, у меня больше не будет такой возможности.
Я улыбнулась Алеку.
‒ Честно говоря, я бы с удовольствием.
* * *
В середине экскурсии мне пришлось схватиться за бока, потому что они так сильно болели от смеха. Алеку следовало бы работать в музее, потому что у него была история для каждой картины, произведения искусства и предмета мебели. И его рассказы чаще всего были непристойными или откровенно возмутительными.
В длинной галерее, которая в буквальном смысле представляла собой длинную комнату, построенную для прогулок в помещении во времена Елизаветы, я покраснела, увидев картину, на которой был изображён мужчина в меховом камзоле с огромным гульфиком.
‒ Ох, это плохой вид, да? ‒ сказал Алек рядом со мной. Большие лучи позднего утреннего солнца косо проникали в окна и окрашивали его волосы в насыщенный гранатовый цвет.
‒ Зачем мужчинам носить это?
‒ Брюк ещё не было. Просто колготки, как пара чулок, которые женщина могла бы надеть сегодня. Когда мода изменилась и мужчины стали отдавать предпочтение более коротким камзолам, они обнаружили, что их кое-какие части обнажены, так что решением стал гульфик. Они начинались как ткань, а затем превратились в своего рода соревнование.
‒ То есть, по сути, ты хочешь сказать, что за пятьсот лет ничего не изменилось?
Он ухмыльнулся.
‒ Справедливое замечание, девочка.
Мой пульс участился, и моё облегчение от отсутствия Лакхлана испарилось. Без его грубого рычания и суровых взглядов не было никакого буфера между мной и неумолимым очарованием Алека. Каждый раз, когда он улыбался или подмигивал, сцены из сна угрожали всплыть на поверхность. Самым простым решением было придумать предлог и сбежать в свою комнату. Но Алек был достаточно любезен, чтобы показать мне замок. Я уже причинила достаточно беспокойства своим свадебным кошмаром и тошнотой за завтраком. Я не собиралась добавлять ненужной драмы в эту смесь.
Мы перешли к другой картине, и я ахнула.
‒ Он так похож на Лакхлана!
На зелёном склоне холма стояла устрашающего вида фигура с лошадью рядом. Если не считать бриджей до колен и кудрявого парика, этот мужчина был точной копией моего неразговорчивого босса.
Алек уставился на картину. Затем, почти про себя, он пробормотал:
‒ Он любил эту лошадь.
‒ Откуда ты знаешь? Он оставил документы?
Прежде чем Алек успел ответить, мой телефон зазвонил. Сразу же моя кровь превратилась в лёд в моих венах. Что, если это был Джош? Что мне ему сказать?
Но когда я порылась в кармане, на экране высветилось имя моей матери.
О, нет.
Я посмотрела на Алека.
‒ Это моя мама. Не уверена, что хочу отвечать на звонок, ‒ я понизила голос, как будто слишком громкий разговор мог вызвать её по телефону.
‒ Это твой выбор, дорогая. Если ты отправишь его на голосовую почту, я никому не скажу.
Его постоянная, спокойная поддержка была именно тем, в чём я нуждалась. Моя мать не могла причинить мне вреда. Не с шестью с половиной футами шотландца на моей стороне.
Кроме того, если я буду игнорировать её слишком долго, существовала вероятность, что она сядет в самолёт и прилетит за мной. «Упрямая» было слишком слабым словом, чтобы описать мою мать.
Сделав глубокий вдох, я провела пальцем по экрану и приложила телефон к уху.
‒ Привет, мам.
Голос моей матери был резким, как рапира, и таким громким, что звенел наушник.
‒ Хлоя, на этот раз ты превзошла саму себя!
Я вздрогнула и убрала телефон.
‒ О чём ты говоришь?
‒ О чём я говорю? Я говорю о твоей свадьбе! Я говорю о том, что ты бросила Джоша, чтобы провести две недели с теми мужчинами.
Я отвернулась от Алека и ссутулила плечи.
‒ Мама…
‒ Я молчала всё это время, потому что ты взрослая женщина и сама принимаешь решения, но ты понимаешь, как отвратительно это выглядит? Женщина, отдыхающая наедине с двумя геями? Неудивительно, что Джош струсил.
‒ Это то, что он тебе сказал? ‒ потребовала я, моя кровь закипала. ‒ Он упоминал, что я застукала его целующимся со своей коллегой в аэропорту?
Последовала пауза, и я почти услышал, как она сжала губы.
‒ Джош упорно трудился, чтобы стать тем, кем он является, Хлоя.
‒ Какое это имеет отношение к чему-либо?
‒ У него есть репутация, которую нужно защищать. Он не может иметь жену, связанную с людьми, которые выставляют напоказ альтернативный образ жизни, ‒ она издала пренебрежительный звук и добавила: ‒ Или как они это сейчас называют.
Мой гнев вспыхнул, и впервые я поняла, что имели в виду люди, говоря, что они так разъярены, что у них закипает кровь. Схватив трубку, я заговорила тихим, дрожащим голосом.
‒ Это не твоё дело, что делают люди, мама. Вы с папой развелись до того, как мне исполнилось два года, а потом у тебя было ещё три мужа. Ты не в том положении, чтобы судить о чьих-либо отношениях.
На линии воцарилась тишина.
‒ Мама?
‒ Хлоя Энн Дрексел, я никогда не думала, что скажу это, но мне стыдно быть твоей матерью в этот момент.
Я замерла. Когда моя мать сердилась, она не кричала. Вместо этого она становилась пугающе спокойной. За эти годы я научилась распознавать тон, который сигнализировал о том, что она готова сказать что-то действительно ужасное.
После ещё одного напряжённого молчания это произошло.
‒ Немедленно возвращайся домой, и, возможно, ты сможешь всё уладить с Джошем. Он сказал, что готов выслушать. Но если ты останешься в Шотландии с этими педиками, я не думаю, что ему будет что тебе ещё сказать. И мне тоже.
‒ Мама…
‒ Хлоя, ты либо возвращаешься домой сейчас, либо ты больше не часть этой семьи.
Звонок завершился.
Секунду я просто стояла там, всё моё тело онемело. Где-то в глубине души я знала, что должна быть
