плохо слушается, но я с трудом собираю рассыпанную себя по частям, поднимаюсь с диванчика и даже изображаю приличествующий случаю поклон.
Музыка ненавязчиво разливается по залу, переговариваются и сдержанно смеются люди, звенят бокалы. Бесшумно скользят между гостями вышколенные официанты с подносами, ломятся от изысканных закусок столы, а сверкание бриллиантов слепит глаза. Но праздник, который всего несколько минут назад так нравился мне, теперь лишь раздражает. Словно все эти люди собрались здесь, чтобы отметить мою продажу.
В голове каша, лишь одна мысль бьется четко: нужно найти отца. Он наверняка объяснит, что все это недоразумение, уладит вопрос с принцем, и я забуду этот разговор как дурной сон.
21
Соня Белозерова
– Нет, вы ошибаетесь. Я уже семь лет живу самостоятельно. Не как София Чон, а как Соня Белозерова.
– Ох… – искренне удивляется Чедху. – Это так неожиданно… С вашей стороны.
Неприятно. Обидно. Словно от меня глупо ждать каких-то собственных решений, самостоятельных действий. Словно для всех я – всего лишь красивая кукла. Нарядная оболочка, за которой простейшие рефлексы вроде безусловного подчинения отцу.
Отца найти несложно. Он стоит у стены с бокалом, из которого едва ли пригубил хоть каплю – Виктор Чон ценил трезвый ум и никогда не употреблял вещества, способные его затуманить.
– Папа! – мои слова заметно громче положенного, и отец морщится, намекая без лишних слов, что такое поведение не подобает высокой леди. С трудом заставляю себя понизить голос. – Папа, как ты и велел, я встретилась с его императорским высочеством. Его предложение…
– Крайне выгодно нашей семье, – перебивает он меня, взглядом заставляя замолчать, пока не наговорила лишнего. – Тебе же даже делать ничего не надо. Наслаждаться жизнью и иногда подводить принца к нужным мыслям. Ночная кукушка…
Отшатываюсь. Лицо горит, словно от пощечины. Я даже представить до этого не могла, что простыми словами можно так унизить.
– Но тиньфу…
– Только от твоего поведения зависит, будет ли нанесен урон твоей чести. Если поведешь себя правильно, по истечении срока контракта за тобой выстроится очередь из желающих породниться с нашей семьей.
Он улыбается и ласково, по-отечески поправляет прядь моих волос, выбившуюся из прически. Идеальный любящий отец, репортеры наверняка делают милые кадры семейнои идилии.
– От тебя не требуется ничего сверхъестественного. Просто будь собой – послушной и красивой девочкой.
– Что удивительного? Родители многое вложили в наше с братом воспитание. К тому же разве можно ожидать от детей Виктора Чона чего-то иного, чем успех, какую бы сферу деятельности мы не выбрали.
Я улыбаюсь, а Чедху откровенно тушуется. Это манипуляция, но возразить он мне после такого ничего не может. Чон все еще глава Белого крыла, а Чедху – его подчиненный. Подобострастие к начальству – один из столпов, на котором держится Империя Пхенг.
Маски. Меня окружают лицемерные маски, они делают вид, что им не все равно, что я интересна им не как дочь главы белого крыла, а сама по себе, но сколько же в этом лжи! И я тоже лгу, цепляю маску и улыбаюсь, делая вид, что счастлива. Не спеша прохаживаюсь по сверкающему залу, перебрасываюсь ничего не значащими фразами с гостями. Делаю вид, что концерт приглашенного артиста доставляет мне удовольствие.
– Ваше выступление – жемчужина этого вечера…
– Для меня честь играть для вас!..
Милая улыбка словно приклеена к лицу, а внутри кипит и грозится вот-вот перелиться через край злость. Не думала, что во мне может уместиться только злости! Она и не вмещается, прорывается резкими, дергаными движениями и чуть более острыми, чем это уместно, остротами. Ловлю осуждающий взгляд отца и отворачиваюсь. Не хочу его видеть. Не хочу видеть никого из собравшихся. Здесь честны лишь официанты да охранники. Они делают свою работу и не притворяются, что их интересует что-то, кроме денег моего отца.
– Да-да, конечно, простите… – астрофизик даже опускает плечи, понимая наконец, что именно и кому он говорит. О моих отношениях с семьей он не знает, и теперь опасается, что я побегу жаловаться папочке.
Не бойтесь, профессор. Я уже очень давно не несу свои проблемы к отцу. Порой ошибаюсь, но решаю все сама.
– Чудесный праздник, папа. Спасибо, – я все же нахожу в себе силы снова обратиться к нему напрямую. Послушная дочь, которая всегда делает то, что от нее ждут. – Но этот длинный день так утомил меня… Ты понимаешь.
Он снисходительно кивает. Конечно, переломив чужую волю, можно позволить себе немного великодушия. Поэтому он отпускает меня и даже разрешает взять одного из охранников , одобрив эту меру безопасности.
А кипящий внутри коктейль из злости, обиды и разочарования подталкивает на безумства. Еще утром я бы и подумать ни о чем подобном не могла, но… Его императорское высочество изволит желать себе девственницу? К его услугам вся Галактика, я же собираюсь прямо сейчас выйти из их рядов!
Не знаю, почему я выбрала именно этого охранника. Он ничем не выделялся среди прочих, одетых в черную форму без знаков различий, рассеянных по залу, контролирующих входы и выходы. Разве что тем, что был абсолютно непохож на среднего принца. Высокий, светлоглазый, с приятным, но незапоминающимся лицом. Один из многих, кому искренне на меня наплевать. Так почему бы и не он?
Чем ближе к номеру, который отец снял для меня, тем сильнее становится нервный мандраж. Вот только теперь не от злости, а от страха. Безграничная Вселенная, да я в жизни не делала настолько безрассудных вещей!
И я почти даю ему уйти. Замираю между собственным безумием и участью, уготованной мне собственными родителями, словно муха в янтаре. Ни шевельнуться, ни вздохнуть.
– Все чисто. Приятного отдыха…
– Останься, – слова застревают в горле, снова, и кроме одного-единственного так и не прорываются наружу. Действовать оказывается проще, чем говорить. И я шагаю вперед, толкаю его в грудь, еще шаг – и губы прижимаются к губам. Что делать дальше не представляю абсолютно, и паника накатывает ледяной волной при мысли, что он сейчас оттолкнет, отстранится, потому что на второй раз храбрости мне уже не наскрести.
Но он не отталкивает. Мужчина, имени которого я не знаю и знать, наверное, не хочу, всматривается в меня бесконечно долгое мгновение, в которое я не дышу. И перехватывает инициативу.
– Простите, если лезу не в свое дело, но у меня самого дети, которые требуют самостоятельности, наотрез отказываются идти
