Читаем без скачивания Смерть ростовщика - Лео Мале

Выругавшись, я кое-как разжег трубку и слинял. С меня довольно?

Час ушел на то, чтобы вернуть себе спокойствие. После чего я зашел в телефонную будку и позвонил Элен:

– Что точно сказал Заваттер относительно малого, за которым следил? Что он провел день в Национальном Архиве?

– Вторую половину.

– Всю?

– Да.

– Спасибо.

Оставалось надеяться, что сегодня пройдет как вчера.

* * *

Едва ли замок в комнате Баду заслуживал своего названия. Не сложнее средней статистической единицы, не укрепленный никаким дополнительным запором, он, можно сказать, сам открылся при одном виде моего специального приспособления для чистки трубки, открывания банок и т. д. Я бы предпочел более серьезное сопротивление. Судя по всему, Баду не опасался ни взломщиков, ни любопытных. Столь чистая душа не для меня.

С виду комната не изменилась. По-прежнему чистая, по-прежнему суровая, с тем же потертым ковром и одеждой на спинке стула.

Через открытое по случаю первого весеннего дня окно в комнату мягким нежным ветерком доносило шум улицы.

Я принялся за дело. Сам не зная точно, что ищу, я обыскивал одежду и нашел лишь одно письмо, отправленное 5 января из Нанта и начинающееся словами: "Мой дорогой племянник... " Подписавшая беспокоилась о будущем молодого человека, не одобряла его ссору с отцом, а равным образом и отца, считавшего сына никчемным, и надеялась, что все обойдется. Племянник ответил, и, как – положено человеку аккуратному, завсегдатаю архивов, сохранил копию ответа, – разве что я держал в руках самое письмо, по размышлению не отосланное. В двух словах, он протестовал против своей, объявленной "городу и миру" ни к чему не пригодности, заявлял, будто способен самостоятельно устроиться в жизни безо всякой помощи (не считая ежемесячного пенсиона, разумеется). В заключение он более или менее прозрачно давал понять, что денежный перевод всегда кстати.

Я положил письмо туда, откуда взял, и перенес внимание на книги, составлявшие небольшую библиотеку. Ничего легкомысленного. Соборы Франции... Сокровища из камня... Париж, каким он был... и т. д. Один из томов абсолютно развалился. Из него вырвали две или три иллюстрации во всю страницу, чтобы вставить в рамку и повесить над кроватью.

Морис Баду оказался настоящим поэтом каменных руин. Он жил в окружении старых камней и готов был голодать ради них. Собственно, примерно то же самое мне и сообщил его отец, так что ничего нового я не узнал. Это не проливало ни лучика света на суть его отношений с покойным Кабиролем.

Стол был завален бумагами. Я погрузился в них, но, увы, с отрицательным результатом.

Мне больше повезло с плотной папкой, полной пожелтевших бумаг и перевязанной ремнем. Там оказалось множество документов на латыни, нечего было и пытаться их переводить. Мне пришлось бы для этого вернуться за школьную парту. Я не располагал требуемым временем.

К тому же, в тех школах, где я учился, латынь не преподавали. Многие листки потемнели по краям, словно после пожара. Другие, испещренные мокрыми вонявшими плесенью разводами, покрывали готические записи. Там и сям я расшифровывал фразу-другую на старофранцузском.

Из одного конверта я извлек подборку вырезок из газет и вырванные из двух разных книг, если судить по шрифту, страницы. Одна из книг касалась Изабеллы Баварской, другая трактовала о Николя Фламеле. Газетные вырезки все были посвящены событиям одного порядка: обнаружение рабочими, сносившими обветшавшее здание на улице Муффтар, ящика, полного дукатов и дублонов (дело сильно нашумело прямо перед войной, а после оккупации слушалось в суде); сходное открытие, не так давно сделанное бойскаутами в аббатстве де Сэн-Вандрий; и третья находка, на сей раз в Марэ, на улице Вокансон. Там же находился план и тетрадка, заполненная неразборчивыми заметками в телеграфном стиле. Они окончательно раскрыли мне глаза на малость безумную деятельность Мориса Баду.

Он искал клад!

Оставленный королевой или писателем-присяжным, алхимиком в свободное время, а может сразу обоими. Это не стоило дороже. Он искал его для себя, или... Или для Кабироля. В последнем случае моя оценка требовала поправки. Возможно, все это было не таким безумием, каким выглядело. Кабироль был кем угодно, но только не психом, А старинные документы, над которыми Морис Баду склонял – и сейчас тоже – свой высокий лоб ученого...

Ладно!.. Меня не слишком удивит, если вскроется кража в Национальном Архиве! И обворует его лично Баду, влюбленный в старые камни и все с ними связанное...

Почему бы и нет?

Из ближайшей будки я позвонил Баду-отцу. Его секретарь мне ответила, что он на конференции, но можно оставить сообщение, она передаст.

– Я перезвоню.

– Тогда не раньше 18 часов. Кто звонил?

– Нестор Бурма.

Оставалось только ждать. Никто не улетучится. Я устроил себе перемену. На манер школьников. И отправился в сторону Зимнего Цирка.

Ни у кого ничего не спрашивая, я проник в здание и в конце концов набрел на некоего юнца, имеющего такой скучающий вид, что мухи дохли. Он занимал кабинет, оклеенный афишами и, если принюхаться, пахнущий стружкой.

– В чем дело? – спросил он при моем появлении.

И тут же зевнул. Со времени моего последнего посещения зоопарка я не имел случая полюбоваться подобной пастью.

– Журналист "Крепю", – представился я. – Моя фамилия Далор. Можете рассказать что-нибудь о будущем представлении?

– Вот афиша, – ответил он. Не вставая с места, он большим пальцем показал через плечо на висевшую позади него афишу. – Перепишите имена и снабдите прилагательными. Насколько я знаю, все так поступают. – И снова зевнул.

Я прочитал афишу. Пятница, 14 апреля, – Сенсационный дебют. Оставалась неделя. Я вовремя подцепил эту работенку. Поверх россыпи звезд разного калибра броскими разноцветными буквами были напечатаны имена, среди которых попалось знакомое: Мишель Сельдоу, чудесный кудесник. Американская звезда: Мисс Пэрль, Королева воздушной трапеции, с партнерами. Я заметил:

– Она, кажется, уже принесла неплохой доход вашей конторе в ноябре?

– Точно, – подтвердил скучающий парень.

– У вас не найдется фотографии?

Он открыл не меньше дюжины ящиков, прежде чем нашел нужный. Видно, обстановка была ему плохо знакома. Наконец, по-прежнему зевая, он положил между нами конверт с фотографиями, даже не удосужившись их просмотреть. Эту заботу он предоставил мне. Я довольно быстро напал на искомое: на фотографии – с надписью Мисс Пэрль в углу – была изображена аппетитная особа, судя по всему, светлая блондинка, с таким глубоким декольте, что подайся она еще немного вперед, зритель ничего не упустил бы из виду. Это не был костюм для манежа. Но Мисс Пэрль стремилась любым способом и постоянно вызывать головокружение. Замечательный пример профессиональной добросовестности, которую я оценил, как знаток.

– Кстати, о фотографиях, – сказал я, убирая изображение артистки и вместо нее подсовывая под нос юнцу портрет Жакье. – Похоже, этот мужчина... – я подмигнул. – ...Мы журналисты не отличаемся скромностью и любопытны. Он зевнул:

– Это кто?

– Исчезнувший тип.

– Не знаю.

– Говорят, он вертелся рядом.

– Рядом с кем?

– С Мисс Пэрль.

– А! Так это он?

– Вы о нем слышали?

– Тошнотворные слухи. Но я не поверил.

– Почему?

– Из-за Марио.

– Марио?

– С партнером... – он показал на афишу за спиной. – ...Кто-то же должен ее ловить, когда она болтается в воздухе на 20-метровой высоте.

– Хм-м... В ее интересах не ссориться с коллегой, а?

– Именно.

– Женаты?

– Не думаю.

– Но спали вместе?

– Похоже на то.

– Ревнив?

– На его месте я бы был.

– А он, может, и нет. Публика прежде всего, вы понимаете, что я имею в виду?

– Понимаю.

– Кажется, он сбежал с ней.

– Кто?

– Жакье.

– Жакье?

– Этот тип"

– Сбежал с кем?

– С Мисс Пэрль.

– Ну, я их на вокзал не провожал... – Он зевнул. – В любом случае, ничего не сломано. Команда возвращается в полном составе. Может, Марио и не ревнив. И если ваш тип был при деньгах...

– Марио к ним чувствителен?

– Все к ним чувствительны, а Марио больше, чем всякий другой. Всю первую неделю ему придется здесь работать практически задарма.

– Долги?

– Ay вас их нет?

– Не надо о грустном...

– Вы как-то странно это говорите. Скажите-ка...

Он вроде бы проснулся. Но скука, написанная на его лице, не исчезла, а только усилилась.

– ...вы ведь зарабатываете на хлеб сплетнями и... На сей раз он имел причину для недовольства.

– Успокойтесь, – сказал я. – Я любопытствую, потому что если журналист не будет знать всего, то кто тогда? Но это исключительно ради самообразования. У меня нет желания писать на эту тему. "Любовь и ненависть воздушных гимнастов". Старо и отдает мелодрамой. Я ищу сюжет пооригинальней.