Бене, — он главный босс социальной сферы в департаменте. Все его знают.
Мне с трудом удаётся удержаться от того, чтобы не задушить тебя, не придавить подушкой, и, главное, не показать свою ярость Бене. Ты продолжаешь, как ни в чём не бывало.
— Расскажи мне о нём.
— Зачем? Что тебе от него нужно?
Ну вот! Прокляну тебя, Нина. Ты всё испортишь. Бене не знает, что Видам был опекуном моих родителей — по крайней мере, я всегда так думала, как бы она могла догадаться? Только вот теперь…
Ты отвечаешь как можно естественнее.
— Его дочь учится в нашем классе, в средней школе.
Мозг наполняет прилив жара. Ты заранее все подготовила! Я все равно тебя ненавижу, но должна признать, что это был хороший ход. В полумраке комнаты мы обе замечаем, что Бене улыбается. Тысяча вопросов жгут мои губы, но я позволяю тебе самой справиться с ситуацией.
— Почему ты улыбаешься, Бене?
— Ничего. Просто мысль о том, что Видам отдал свою дочь в самую буржуазную и самую католическую школу во всей агломерации.
Бене больше ничего не говорит. Ты настаиваешь со всей дипломатией, на которую способна.
— Давай, рассказывай подробнее.
— Извини, это не ваше дело!
Ты взрываешься от гнева, и я догадываюсь, что каждое слово было тщательно взвешено.
— Как это «не ваше дело»? Разве не мы в первую очередь затронуты социальной политикой департамента? И разве ты не Бене-Красная? Воспитательница, известная даже в министерстве своей прямолинейностью?
Бене немного колеблется, но соблазн слишком велик, и на карту поставлена её честь как «болтливой.
— Ладно… В конце концов, тут нет никакого секрета. Какого Видама ты хочешь узнать? Прежнего или нынешнего?
Я навострила уши.
— Если можно, то и о том, и о том.
Ты заслужила огромный поцелуй, моя Нина! Ты просто гений! Я бы никогда не осмелилась расспрашивать Бене!
— Я хорошо знала Видама, когда только начинала. Он был, наверное, на десять лет старше меня. У него уже была солидная репутация. Трудолюбивый. Целеустремленный. Участвовал во всех собраниях, тренингах и мероприятиях. Из тех, кто не стесняется высказываться перед начальством. Умел красиво говорить и, главное, был красавцем. Самый привлекательный из всех социальных работников, и он не стеснялся этим пользоваться. Похоже, половина коллег его поколения с ним переспала.
— Даже ты?
Бене отмахивается от замечания Нины.
— В те времена я была еще малышкой!
Я пользуюсь моментом, чтобы проанализировать информацию, которую только что предоставила мне Бене. В тот вечер, когда мама убежала, в машине Видама ждала какая-то женщина. Женщина, чьего лица я не видела, но которую мне показалось, что я уже где-то видела. Кто она была? Не его жена — в этом я всегда была уверена. Его любовница? Одна из его любовниц? Как понять, какая именно?
Ты, похоже, ждешь, пока я закончу размышлять, чтобы продолжить.
— Ладно. А что насчёт следующего Видама?
Бене прислоняется к окну и вздыхает. Она, кажется, немного колеблется, но потом начинает рассказывать, словно избавление от всего этого облегчает её.
— Что касается личной жизни, по слухам, красавец Ришар успокоился. Точно с тех пор, как женился на Розе-Анне д’Озувиль, девушке из знатной руанской семьи, типа богатой, она разводит ангорских кошек, кажется. Этот брак стал для него трамплином. За несколько лет он, как говорится, изменился до неузнаваемости. Он перешел на сторону тех, кто дергает за ниточки, кто принимает решения, кто обедает с политиками, кто держит в руках чековую книжку меценатов. Он поднялся быстро, очень быстро. И я могу тебя заверить, что все те, кто помогал ему подняться или протягивал ему руку, остались внизу, пока он взлетал. Ришар Видам знал, чего он хочет добиться.
Я впитываю каждое слово Бене, как полный котел волшебного зелья. Всё, что она мне рассказывает, я и так подозревала! Ришар Видам — подлец, отребье, которое не колеблется давить других. Приносить их в жертву. Он построил свою карьеру на лжи. Паразит. Паразит, которого я раздавлю!
— Ладно, — заключила Бене, — хватит болтать. Завтра ты должна быть на высоте, чтобы достойно представлять «Прерию» перед священниками из Камиль-Се. И ещё должна тебе сказать, Фолетт, твой папа продолжает преследовать судью по делам несовершеннолетних и Боколини. Они хотят вместе что-то устроить, организовать вашу встречу в один из дней, в месте, которое могло бы заставить тебя сказать «да. - Они думают о ярмарке Сен-Ромен. Уверяю тебя, я к этому не имею никакого отношения.
Видит ли она, как я кривлюсь под простыней? Никто ничего не добавляет. Мы целуемся. Перед тем как выключить свет, она кладёт конверт у моей постели.
— Для тебя, Фолетт, опять почта.
Как только Бене вышла, я бросилась к конверту. Я узнала почерк Лазаря! Но ещё не успела я его вскрыть, как услышала треск у окна нашей спальни.
Выстрелы из автоматов!
Нам понадобилось две секунды, чтобы понять: кто-то на улице развлекается, бросая в нас гальку. Мы бросаемся к окну, открываем его, собираемся выпалить нашу лучшую порцию ругательств, но в тот момент, когда наклоняемся, наши оскорбления застревают в горле.
Я не верю своим глазам.
Это Стив!
Он прислонил свой мопед к стене. Должно быть, он толкал его или доехал на педалях прямо под наше окно, чтобы мы не услышали звук его сломанного глушителя. Он поднимает к нам свою помятую голову.
— Как дела, девчонки?
И, не дожидаясь ответа, словно фокусник, собирающийся проделать фокус, он щелкает пальцами. Загорается единственная фара его мопеда, освещая тротуар. Стив выпрямляется в свете фонаря, открывает свой Quid, наверное, на странице «Шедевры романтической поэзии, - и начинает декламировать.
Нина, пойдём посмотрим, не распустилась ли роза,
Которая сегодня утром раскрыла
Своё пурпурное платье под солнцем…
И цвет её, подобный твоему…
12
Лазарь
Стив уехал, Нина уснула, я читаю одна в постели.
1-е сентября 1989 года
Дорогая Офелия,
У меня для тебя хорошая, очень хорошая новость. По крайней мере, я на это надеюсь. Не буду больше держать тебя в напряжении.
Я нашла Алиот!
Да, Сюзанну Бюиссон, ту самую, которую мы искали шесть лет. Могу я объяснить тебе в двух словах? Я думала, что она умерла. Это было самым логичным объяснением её исчезновения, но, как я тебе и обещал, я продолжал расследование. Честно говоря, оно сводилось к тому, что я каждый день читал некрологи в газете
