видом покачал головой
— Да вы с ума сошли, любезный. Это ж похитители людей.
— У меня нет другого выбора.
…
— У вас кстати тоже.
Сайгон, Кохинхина. 14 июня 1979 года. Отель «Мажестик»
В Сайгоне сохранились более-менее приличные отели, Воронцов заселился в «Мажестик». Старое место, отель был основан в 1925 году, до самого падения Сайгона его контролировали и им управляли французы. Сейчас он числился как международный, но постояльцев, дающих право отелю так называться было мало. Международные авантюристы, любители острых ощущений, журналисты — всех как корова языком. Сайгон переживал скверное время — после победы мир просто забыл о нем. Не стало дураков-американцев готовых в девятый раз восстанавливать мост через реку Дак-Нге, который вскоре в десятый раз взорвут.
Не стало их — и ничего не стало.
Капитан Воронцов вспомнил старого портье — как-то раз он спросил: вам номер с видом на реку или на войну, месье?
Наступление Тет…
…
Ночь не стреляли. И эта душная темнота без огней реклам — раньше, при американцах Сайгон светился как новогодняя елка — действовала угнетающе.
Сколько раз он бывал в Сайгоне — он никогда не помнил ночи без выстрелов и взрывов. Такой как сейчас.
Ворочаясь в поту — кондиционер не работал, починить было некому и нечем, он думал: а кто в итоге выиграл в этой войне? Местные? Которые отвоевали южную часть страны, которые объединили страну, но всего лишь для того чтобы из пут европейского колониализма попасть в еще более жуткий азиатский? Японцы говорят, что это не колониализм, а сфера совместного процветания, опираясь на то, что и они и вьетнамцы азиаты и потому они не могут колонизировать друг друга. Да, но если что-то выглядит как утка, плавает как утка и крякает как утка — то это почти наверняка утка и есть.
Говорить, что люди одной расы не могут колонизировать друг друга только потому, что они одной расы — тоже самое, что говорить, что чумазый не может играть на пианино…
…
Утром — капитан сошел вниз, невыспавшийся и раздраженный, даже побриться ему не удалось. Потребовал себе континентальный, то есть плотный завтрак, которым можно при необходимости обойтись весь день. Завтрак был сносный — значит, повар еще не сбежал…
…
Сайгон Таймс была в свое время крупнейшей ежедневной газетой этой страны, крайний раз когда он тут был — она печаталась даже с цветной полосой. Сейчас конечно все было не так — дрянная «рисовая» бумага, мелкий, типично японский шрифт…
Зато у торговцев была Ла Лутте[15] причем продавали ее в открытую. Воронцов усмехнулся — они еще не знают, с кем связались…
Так как у него было журналистское прикрытие прошлый раз — он хорошо познакомился с «коллегами по цеху» и имел несколько адресов и визитных карточек, которых помнил наизусть. Иначе было нельзя — если японские жандармы схватят его и найдут у него карточки местных, то для местных это добром не кончится. Вопрос был в том, кто еще здесь — а кто свалил в Гонконг или Манилу на подходящей джонке. Он бы свалил — азиатская деспотия намного страшнее любого колониализма.
…
На месте был Тран Ван Тау — он выяснил это, когда следил за редакцией, ее новый адрес был прописан в выходных данных газеты. Старина Тау… лучший криминальный репортер Сайгона… а это многое значит. Он совался в те места, куда не осмеливался сунуться ни местный ни американец, лично знал многих из главарей, хорошо разбирался в местной политике. В свое время — ему довелось первому сделать снимок мертвых Дьемов[16].
Да, он не сбежал. Бывают люди, которые так срастаются с местом, в котором живут, что становятся его частью, его историей, его легендой. Тау был легендой Сайгона и должен был здесь оставаться чтобы продолжать ею быть. Даже если его схватят и казнят — это будет всего лишь часть легенды.
Воронцов дождался, пока Тау выйдет из редакции. Пока он поймает рикшу — типичный, местный, мотоциклетный рикша, спереди сидение на двух пассажиров, сейчас все больше рикш велосипедных. Присвистнул.
Тау не обернулся.
…
— Дружише…
Понятно, что Тау его заметил. Но вида не подал. Они больше часа кружили, прежде чем решили что — можно. Воронцов привез в подарок — несколько кассет шведской пленки для фотоаппаратов и несколько свежих батарей. И то и то было втридорога, если вообще было.
Они обнялись
— Как ты тут?
— Жив, как видишь. Ты что здесь делаешь?
— Работа…
— Ясно…
Воронцов выдавал себя за инспектора международной миссии. В это никто не верил — но все делали вид, потому что тут так принято. Здесь привыкли держать при себе то, что думаешь — любой мог оказаться осведомителем Сопротивления, одно слово могло погубить и тебя и всю твою семью…
— Ты сегодня занят?
— Да как всегда. Для друга время найдется.
— А место?
Тау задумался
— Все закрыто. Хайнц-57, турецкие бани… всё. Остался только привал матушки Лао.
— Пошли к матушке…
…
У матушки — конечно, был тот еще притон. Лучший из худших, так сказать.
Сама матушка была китаянкой, беженкой. Здесь, на побережье — китайцев не любили, но терпели, как терпели матушку. Немалые суммы, которая она отстегивала полицейскому начальству в лучшие годы этого места и этого города — весьма способствовали этому терпению. Место это было ориентировано на китайцев, которые рассыпались по всей Азии, и держали торговлю и ростовщичество как в Европе евреи. И на экспатов, которые хотели хоть на пару часов сбежать из жестокой реальности — в мир опиумного забвения. Сейчас это место дышало на ладан — матушки не было в живых, а японские офицеры сюда не ходили. В японской армии за употребление наркотиков — смертная казнь…
Тем не менее, у матушки было еще прилично — здесь привыкли к европейцам, и если вы, к примеру, снимали пиджак с бумажников внутри — то вы и получали обратно пиджак с бумажником внутри…
Седой служка с поклоном принял их верхнюю одежду и проводил в номера. Принес принадлежности начал разжигать трубки. Густой, маслянистый запах заполнил комнату, на кончике иглы — потрескивал коричневый шарик…
Воронцов умел курить опиум так чтобы не слишком пьянеть — для этого надо было просто не вдыхать отравленный дым. Но все равно, рассудок мутился — опиум ни для кого не проходил бесследно.
Тау же, получив свою трубку, вдохнул дурман крупным, жадным, глотком. Как и все вьетнамцы — он спешил
