неловко опустился на корточки и стал заваливаться на спину. Люди заметили, женщина рядом громко повторяла: «Мужчине плохо, мужчине плохо…», кто-то встал и Германа усадили на лавку, тут поезд подъехал к платформе. Дежурная позвала милиционера, из подсобки в конце платформы быстро принесли брезентовые носилки и мужчины из его же вагона потащили Германа в боковое служебное помещение, уложили на кушетку и туда сразу же подошла, неизвестно откуда взявшаяся, фельдшерица. Боль не проходила, была нестерпимо острой, разрывающей грудь, Герман стонал и не открывал глаза. «Когда это кончится? Я не могу больше терпеть. Сделайте что-нибудь… скорее». Ему казалось, что он это говорит, но небольшая толпа вокруг него ничего не слышала, только его негромкий болезненный стон. Тех мужчин из вагона, которые помогали тащить носилки, в комнату не пустили, вокруг Германа стояли три человека, дежурный милиционер, фельдшерица и уборщица. Они видели грузного немолодого мужчину, с бледным одутловатым лицом. Глаза мужчины были закрыты, на его лбу блестели капли пота, хотя в комнате было скорее прохладно. Он стонал и перебирал ногами. Красивым им Герман не показался. Вызванная скорая довольно долго не приезжала, потом в милицейскую рацию сказали, что машина припарковалась у выхода из перехода, сейчас придет бригада и можно будет выносить. Через пару минут вошёл врач и деловито склонился над Германом. Санитар стоял рядом, ни в чём не принимая участия. Рядом на столе лежал раскрытый паспорт Германа, на который доктор бегло взглянул: «Герман Николаевич, вы меня слышите? Вы можете говорить? Герман Николаевич…» Герман слышал голос врача, но ответить не мог, боль делалась невыносимой, она заполняла всё тело, дышать становилось всё труднее, в глазах темнело, к горлу подступила тошнота. «Я ведь умираю, – подумал он, – как же так? За мной вечером Наташа заедет и я… Как больно, я не могу этого больше выносить… что-то у меня там рвется… и я не хочу умирать, я не готов… пусть они что-нибудь сделают… доктор…» – из последних сил еле слышно прошептал Герман. Доктор начал прилаживать на тело Германа провода портативного электрокардиографа, не прошло и минуты, как на мониторе появилась беспорядочная кривая линия: зубец R резко снизил свою амплитуду, потом исчез совсем… на остальные зубцы доктор посмотреть не успел. Герман открыл глаза и резко дёрнулся, на мониторе пошла прямая линия. Доктор ввел внутривенно большую дозу мезатона и несколько раз сильными рывками нажал Герману на грудную клетку… ничего, прямая линия. Да он и знал, что ничего не поможет. Остановившиеся синие глаза больного смотрели вверх и куда-то вбок, доктор профессиональным жестом закрыл их, он всегда так делал. Сегодня это случилось уже во второй раз. Милиционер молчал, но тут подал голос:
– Он что, умер?
– Ну да.
– Ну, что ж… забирайте, везите его в морг.
– Ага, сейчас… никуда мы его не повезем. Мне работать надо.
– А я что с ним буду делать?
– Как что делать? Вот тебе справка, вызывай перевозку. Куда теперь спешить? Оформи протокол происшествия. Что я тебя учу… ты, что новенький?
– Я тут уже больше года, но у нас никто не умирал. Они сразу приедут?
– Да нет… ночью, когда все вестибюли закроют. Как они носилки поднимут на эскалаторе средь бела дня? Не через туннели же их нести до люка. Так не делают.
– Ну как, он что здесь будет лежать?
– Полежит, что тут такого?
– Мне что надо его семье звонить?
– Да не надо. Это не твоя проблема. Сообщи начальству. Они по базе телефон пробьют и позвонят. Это делается официально. Ладно, ребята, пока…
Доктор подхватил свой чемодан, санитар – чемодан электрокардиографа и они побежали к эскалатору. Про Германа врач уже почти не думал. Он работал на скорой пять лет и давно привык к таким вещам. А что, мужик ехал куда-то по своим делам и вот так, сразу… без хлопот, не болел… не старый ещё, но… может так и лучше. Себя винить доктору было не за что. Санитару вообще было на всё наплевать. Очень уж он вчера с ребятами перебрал. В машине бригада, воспользовавшись, что не надо было под сиреной ехать в больницу, решила перекусить. Все спокойно съели по большому бутерброду и выпили кофе. Им предстояла длинная смена. Доктор вдруг вспомнил, что больного звали Герман Клюге, «умный» по-немецки. Какое это теперь имело значение?
Чуги – кровавый гэбист
Саша стоит на широком подоконнике перед двойной массивной оконной рамой. Зима, между рамами снег. Стекло снизу немного припорошено снегом, в комнате темновато, пол-окна срезает крыша гаража, но свет пока не зажигали. Саша смотрит туда, куда ему показывает бабушка. Саша маленький, в тёплых байковых шароварах и рубахе, на которую надета вязаная жилетка в полоску. Бабушка придерживает его сзади за спину и показывая пальцем на маленькую церковку наискосок от их дома, что-то ему про неё рассказывает. Саша слушает плохо, почти ничего не запоминает. Бабушка говорит, что это церковь, а для него дом как дом, но смотреть всё равно интересно, хотя этот дом для него привычен: приземистое здание, вытянутое в длину и выкрашенное жёлтой краской. Бабушка говорит, что у жёлтого здания был второй этаж, а сейчас остался один «подклет». Саша не знает этого слова, но так бабушка говорит, голос её тихий, напевный, она как сказку рассказывает… видишь, Сашенька… над подклетом там раньше были купола: четыре маленьких ярко-голубых и один посередине – золотой и на всех кресты. Приятно слушать бабушкин голос, но представить себе церковку у Саши не получается. Нет там сейчас никаких крестов, и куполов нет. Там люди работают. Саша много раз видел, как они идут на работу.
– Смотри, Сашенька, видишь во дворе могилки. Там семья Суворова похоронена, и сам Суворов. Он в этой церкви старостой был. Вот какое тут место. У нас как бульвар называется, знаешь?
– Знаю. Суворовский бульвар.
– Ну вот, молодец. А Суворова знаешь?
– Знаю.
– Ну, ну. Какой ты у меня умный мальчик. Ну слушай. Рядом с храмом была колокольня, по воскресеньям в колокола звонили.
– Как это?
– А так, мы недалеко жили, слушали, такой громкий звон, далеко-предалеко было слышно. Я молодая была.
– А потом? Куда они делись? Колокола?
– Взорвали, Сашенька, в 37 году. Тогда же и купола сняли.
– Зачем?
– Ну, зачем-зачем? Так уж. Храм не нужен народу стал. Но там, Сашенька, всё равно бог живет.
– А где бог?
Бабушка не успевает ответить, в комнату заходит мама, и бабушка сразу замолкает. Саша знает, что родители не любят разговоров про
