них затейливо вышивала золотым тиснением лозунги, серпы с молотами, государственные гербы и профили вождей. Все эти «Слава КПСС», и «Вперед к Победе Коммунизма» – это была мамина работа. Много лет спустя, когда Саша изредка думал о маминой работе, она казалась ему символом чего-то важного, нужного, священного. Там, в том спеццеху, работали особые люди, производя штучные особые изделия, они оставались анонимными исполнителями, полезными пчёлками, но незаменимыми, работающими на его Величество Государство. Вряд ли мама тогда тоже так думала и считала себя важной птицей, но какая разница. Мамина должность навечно вписалась в Сашином сознании как «государственность». Мама была ласковой, простой женщиной, но Саша ещё совсем маленьким начал понимать, что она затюкана отцом, боится его, опасается перечить, всегда старается быть незаметной и послушной. Чаще всего внешне было всё хорошо, но иногда по разным поводам происходили скандалы, мама в порыве безумной отваги защищала детей, и тогда отец её бил. Мама кричала: «Иди, Сашенька, иди к бабушке. Посидите на кухне. Всё будет хорошо. Иди, сынок. Мама, забери его отсюда, мама». Саша сидел с бабушкой на кухне, утыкаясь ей головой в колени. Бабушка гладила его по затылку и повторяла: «Не бойся, не бойся. Это ничего. Папа маму любит. Ничего, поссорятся, помирятся. А мы подождём с тобой». Маленький Саша поначалу никогда не понимал, почему родители ссорятся, с чего всё началось. Папа бьёт маму, ей больно, но она молчит, никогда не плачет. В детском саду он про родителей никому не рассказывал, а когда однажды признался товарищу в том, что у них происходит, товарищ сказал, что у них тоже так. Саша даже как-то успокоился: может так у всех.
Из-за этого, однако, с отцом у него были отношения непростые, хотя сначала об их сложности Саша даже не догадывался, просто у других папы были моложе. А когда он стал себя осознавать отцу было уже крепко за сорок. Он был неулыбчивым, жёстким, очень к детям строгим человеком. К Людмиле тоже, но к Саше больше: «Ты же мужчина, с тебя другой спрос», – вот что отец всегда говорил. «Надо слушаться отца, никаких почему, потому что я так сказал», – с этим Саша рос. Всё было предсказуемо между ними: «будь мужиком… не ной… не распускай нюни… не скули как баба… и опять, ты же мужик». С раннего детства Саша привык, что чуть что не по нему, отец берётся за ремень. Бил он его хладнокровно, по заднице, с небольшим замахом, мама слышала шлепки и вздрагивала, но сказать отцу ничего не решалась. Он имел право учить сына жить. Саша к ремню привык, было больно, но не настолько, чтобы орать на всю квартиру, но Саша как раз любил орать, превращая наказание в спектакль. Можно было бы стоически молчать, смотреть на отца сухими злыми глазами, перенося унижение с поднятой головой, не доставляя отцу удовольствия своими воплями. Отец, наверное, даже был бы рад мужскому поведению сына, но нет, Саша не был стойким оловянным солдатиком, он боялся ремня, боли, унижения, боялся отца и его суженных холодных глаз. И всё-таки ремень Саша воспринимал как просто неприятное, но законное и нормальное наказание. А вот однажды, Саше было уже двенадцать лет, он запомнил неприятный эпизод с отцом, как будто это произошло вчера.
Денег в семье было совсем немного и никаких дорогостоящих подарков ему не делали. Ну тут на день рождения родители подарили ему велосипед, о котором он давно мечтал. Мама старалась, дарила ему то новые кожаные перчатки, то кроличью шапку, отец как-то купил маленькие костяные шахматы. Мамины подарки были практичными, а отец доставлял ему удовольствие. Ходил искал, выбирал, пытался, наверное, поставить себя на Сашино место. Но велосипед был всё-таки слишком дорогой вещью и считался баловством. Как уж мама отца уговорила, но велосипед, настоящий, подростковый «Орлёнок» ему подарили. Гостей на празднование не пригласили, было лето, многие друзья за городом. Повезло ещё, что этот день пришёлся на субботу, короткий день. Бабушка приготовила праздничный обед, папа выпил, родители торжественно вкатили в комнату велик. Саша даже жевать перестал, у него дыхание перехватило, всё-таки такого он не ожидал, думал, что отец ему удочку новую подарит. В тот же вечер они с отцом вышли во двор, шины заранее подкачали, немного опустили руль и сиденье: Саша был невысокого роста, щуплым мальчиком, бледным и не слишком сильным. Велосипед плавно скользил по асфальту и резко останавливался, как только Саша нажимал на тормоз. Папа тоже прокатился, ноги его практически упирались в руль, но всё равно было очень весело. Велосипед принесли и повесили на крюк в коридоре. В этот вечер Саша долго не засыпал, всё думал о своём новом велике, точно зная, что такого ни у кого во дворе не было. Назавтра, сразу после обеда, он попросил папу помочь ему стащить велосипед со второго этажа, но отец отказался: «Сам, сам, сынок, самому будет стыдно, что тебе папа велосипед выносит». Саше было жалко, что велосипед стучит об каждую ступеньку, но держать его совсем на весу он не смог.
Когда он вышел, у него было смешанное чувство: с одной стороны ему хотелось кататься на велике только самому, он ещё и сам им не насладился, но с другой стороны он знал, что если подойдет кто-нибудь из знакомых ребят, не дать прокатиться будет невозможно. Ярлык «жадный» практически никогда не снимался. Нет, всё-таки ему больше хотелось, чтобы ребята подошли, и тогда он похвастается, это было очень важно. Пусть даже немного и покатаются по очереди, ничего страшного. Саше давно не было так весело, подошли знакомые ребята из его двора и из соседнего. Щупали велосипед, спрашивали, когда купили, открыто завидовали, а потом все катались по три круга. Саша понял, что в этот первый день ему самому покататься не удастся, но он об этом не жалел.
Родители велели быть дома в восемь часов. Отец как обычно ещё раз перед отходом его предупредил: «Слышь, Сань, что я сказал. Не позже восьми. Вот только попробуй опоздать, вообще больше никуда не пойдешь». Саша знал, что он так будет говорить, и совершенно не волновался, в восемь – так в восемь. Он ещё собирался посмотреть у соседок телевизор. У евреек был маленький КВН с линзой, днём прикрытый кружевной салфеткой. Саша уже заводил велосипед в подъезд, с трудом придерживая пружинную дверь, как к нему подошли два довольно взрослых парня:
– Велосипед дашь покататься, Сашок?
Откуда ребята знали его имя. Саша видел их
